Я не хотел больше, чтобы ты приходила ко мне во сне. И я решил от тебя оградиться.
Воздвиг огорожу не рукотворную и заскобарился за ней – за щитом своим каменным. Стена вышла огромной и крепкой, незримо ни конца, ни края. А вдоль шанцы раскопаны, да водой залиты. На заходе солнца городьба горела таким пламенем красным, что дал я имечко ей подходящее – Файерволл.
Стою на холме, крепко стяг держа в руке, и озираю красоту сию неописуемую. За плечом мешок, в нем тюря моя до вечера, а там, поди, к утру уж доберусь я в вотчину свою родную, в покои свои, кривым тыном укрытые.
Шагаю косным шагом, а настроение – дерьмо. В леву косицу стреляет, темечко ломит, хвилым совсем стал, так льзя и помереть недолго.
Шагаю я и думу думаю. Негоже ведь без ратников. И вдруг раз – ужо стоят на Файерволле визари мои, аккуратным чином расставлены. Прозвал я антивирями их.
И наказал я им, чтоб не пущали ко мне чудища страшного, и подробненько им так тебя описал, чтобы врага своего в лицо, сиречь морду, знали. И имя им твое назвал – Червь Троянский. Охороняйте сон мой, файерволл и антивири мои доблестные!
Дотяпал утром я в покои свои. Вискаря со льдом в кубок налил позолоченный. Снял сапожки свои холены и на постель льняную уселся. Ляпота. Повелевать мне хочется, властвовать. Пожню засею, гумно набью полно хлеба, расцветет мое царство… эх, расцветет.
И не нужна ты мне, горемычная – наложниц заведу. Соития и тута хватит. И так задумался я об этом, что аж чресла заиграли.
Тут гонец вбегает запыхавшийся, на трапезу мою смотрит жадно. Даю ему выпить вискаря своего. Тот выпил залпом, не дыша. И как запищит надсадно, ратай проклятый, как закрутится на месте и закричит: «На вашей, батюшка, земле, в вашем царстве красном, обнаружена червя троянская атака. Что накажите делать – убивать или в клетку карантиновую?»
- Я тебя сам сейчас убью, руду ручьем пущу! - осерчав, я потряс кулаком над очами его бесстыжими. – В клетку карантиновую!
Обидно мне тогда на тебя стало. Ну зачем ты лезешь ко мне? Оставь в покое сон мой. Хотя бы здесь.
Через месяц я укрепил огорожу свою, обновил ее, и стала она Файерволл-2.0. И антивири мои, красавцы, как на подбор, подкачались, крепче стали, надежнее. Все потому что забывать тебя стал, меньше думать.
И вот пьянствую я с боярами своими, и мне отчет приходит, мол, вновь к нам Червь Троянский полез. Ужо и без напора пущего, накрыли мы его клеткою, а он и не сопротивляется вовсе. Упал на ноженьки, коленочки, склонился низко и плачет себе тихо. Мне говорят, что поведение не типичное вовсе, что, батюшка, делать прикажешь. Уж не пустить, наконец, кровушку ему, отрезать головушку.
И напужался я тогда страшно, дрожь по тело гусиная прошла. Схватил зашкирки гонца невиновного и скрутил ему шею, наслаждаясь.
Сел на коня своего вороного, верного своего друга, и пустил его по лесу и праздной пужне . Скакал галопом, как духами заговоренный. Не пущали меня к тебе вороны злые, очи мои пытаясь выклевывать, прыгал на спину мою когтями дракон горный, сурьмой покрашенный. Не пущала меня и река, током своим отталкивая. И даже камень на распутье хмурился холодом и злобой дикою: «Пойдешь налево, девочек на пирушке красивых встретишь. Направо пойдешь – кокаином вмажешься. Прямо пойдешь – ни хрена ты, сука, не найдешь».
Проскочил я Фаерволл 2.0, не задумываясь. На духу одном к клетке карантиновой побежал. И увидел тебя, червя моего любимого. Очи заплаканные, тело дрожит – не остановить. Рушу одним движением клетку проклятую и на руки беру тебя свои.
Ну уж нет, я думы думал, не надо нам такого наказания. Приходи ко мне хоть всегда во сне… хотя бы во сне. Хотя бы…
И снес я огорожу ненавистную и ратников, антивирей своих, разжаловал…
Не за чем они уже здесь. Теперь мы с тобой создадим здесь царство вдвоем. И будет оно лучше и краше…
|
|
|
- Тррррр… Бах-бах! Паф! Паф!.. Коля, ты убит, - где-то со стороны школы раздался звонкий детский вопль.
И Коля, бежавший было за спасительный угол жилого дома, резко остановился, досадливо взмахнув руками. Его игрушечный пистолет по инерции выскочил из правой ладони и улетел назад, глухо ударившись об асфальт. «Блин, - подумал мальчик. – Опять убили». Удрученный от того факта, что вновь подвел свою команду, ребенок подавленно поплелся за пистолетом, чтобы потом двинуться в точку сбора, где уже наверняка сидят на лавочке такие же, как он, мертвецы – жертвы дворовых войн.
Поскольку точка сбора была общей, то скучавшие ребята, отреагировали на его появление по-разному: кто с восторженными окриками и победоносным кличем, а кто прямо таки скулил от безнадежности – еще один труп, да сколько же можно?
Коля сел в сторонке, надо было обдумать дальнейшую тактику. Буквально несколько минут назад он заметил укромную ямку, где можно было спокойно спрятаться и, засев в засаде, методично расстреливать противников. «Только бы успеть, только бы не потемнело, - проскочила в голове у мальчика тревожная мысль. – Тогда придется идти домой, а то мама рассердится…»
Впрочем, рассердилась мама еще до темноты. Она выбежала из подъезда в одном халатике и в домашних тапках. Промозглый осенний ветер разъяренно трепал ее распущенные волосы, продувал тело под тонкой одеждой, задирая кверху подол, однако женщина, ничего не замечая, настойчиво бежала вперед.
- Коля, - еще издалека закричала она. – Коля, ну ты у меня сейчас получишь. Сколько я тебе раз говорила, чтобы ты никогда не играл в эту дурацкую и глупую игру. Никогда, слышишь? А ну сейчас же отдай пистолет. Чей он? Отдай. И марш домой!..
***
Кто я? Дух? Бестелесная субстанция? Я парю, я умею это делать. Парю высоко над землей, сквозь дым и копоть, сквозь звуки пулеметных очередей и разрывов мин, сквозь время и пространство. Я вижу пятиэтажный дом. Именно там, в подвале, с северной стороны лежу я: я и мой враг.
Вокруг здания хаос, огонь, стоны, крики. Наш батальон отходит, отходит не в силах забрать с собой раненных и убитых. Отходит, рассеянно отстреливаясь длинными очередями, к спасительным «коробочкам», которые пытаются прикрыть отступление залпами пушек. Но и они захлебываются - еще мгновение, и обе БМП сожжены. Я вижу, как из открытого люка машины, как свечка, метров на пять, вылетает механик.
На некоторых оконных рамах, в качестве укрытия, прибитые подобно Христу, висят наши ребята – наши солдаты, наши офицеры. Укрытие страшное, но безотказное. Никто из нас не будет стрелять даже по мертвым товарищам. Впрочем, кое-кто жив, но уже без сознания. Кроме одного сержанта - пуская изо рта пузырьки крови, он слабоумными глазами, наполненными ужасом и страхом, взирает на происходящее. Недолго тебе мучиться парень, недолго.
Духи беспощадно долбят из окон, поливая свинцом и гранатами из «подствольников», заставляя батальон перекатываться по битому стеклу и камням. Вот еще один взрыв, и солдатика разрывает пополам. Он еще жив и беспомощно смотрит на свои ноги, лежащие в двух метрах от него. Рядом корчатся еще несколько человек. Их бушлаты прямо на глазах пропитываются кровью. Я знаю, это была Ф-1, граната, подложенная под кирпич на боевом взводе. Разброс двести метров. А сколько их еще здесь?
- Аллах-Акбар! - доносится с верхних этажей.
Я вижу своего друга. Мы знакомы еще с курсантских времен. И сейчас он ранен. Он ползет за нашими, неуклюже двигая руками и оставляя за собой бурую дорожку. Его ладони стерты до мяса, а раны на ногах забиваются стеклом и грязью. Пара бойцов пытается подбежать к нему, подхватить и утащить, но фонтан земли от пулеметной очереди откидывает их назад.
- Товарищ капитан, - кричат они ему из-за укрытия. – Товарищ капитан. Не двигайтесь! Замрите!
Но он их не слышит. Он уже давно оглох от разрывов и дезориентирован на местности. Он даже не понимает, в правильную ли сторону ползет.
Господи наш милостивый, дай им сил!
***
Я открываю глаза и чувствую, что губы мои спеклись, покрывшись кровяной коркой. Глаза режет от пороха и гари, в носу пыль, а на зубах трещит песок. Я в подвале. Сижу, упершись спиной об стену. На пол, из маленького обрешеченного окошка, падает свет. Пытаюсь встать, и ничего не получается. Острая боль. Я ранен. Куда? Не могу понять, потому что болит все, каждая клеточка тела. Я боль.
Надо снять бронежилет. Не выходит. Левая рука безвольно висит вдоль тела, с кончиков пальцев капает кровь. Предплечье: я ранен в предплечье. Вновь стараюсь подняться, и вновь у меня ничего не получается. Я смотрю на свои ноги и вижу в правом бедре, почти возле паха, торчащий осколок. Все. Приехали.
Как все просто и обидно. Сдохнуть в подвале, в чужой стране, пусть даже она и считается Россией.
Страх приходит в тот момент, когда я вспоминаю о жене и ребенке. Как они теперь без меня? Как будут жить дальше? И пенсии им за меня не выплатят и льгот не дадут. Я же теперь без вести пропавший.
Ребята, помоги вам Бог, взять этот дом и найти меня. Снять с моего тела личный жетон и забрать документы. Помоги вам Бог.
Слева от меня раздается сдавленный стон. Резко поворачиваю голову и с трудом борюсь с тошнотой. Метрах в трех лежит дух. Левое ухо его отсечено, как будто резали скальпелем, а на животе огромное бурое пятно. Это тот самый. Я вспомнил.
Мы как раз брали первый этаж, а я со своими бойцами иду зачищать подвал. Пролет вниз заминирован. Я, с горсткой солдат, успеваю его преодолеть до взрыва, но шальной осколок все равно впивается мне в ногу. Ничего, не кисейная барышня, выдержим.
Путь назад отрезан. Кто выжил, устремляется вперед. Только там выход, там спасение.
Первое помещение. Две гранаты. Укрываемся за пролетом, взрывы, откат – длинные автоматные очереди от бедра. Поехали дальше. Хромая, дохожу до следующего помещения. Еще две гранаты, длинные очереди. Заходим и идем дальше. Много дыма, ничего не видно. Рядом выстрел. Солдат, шедший по правую руку, с криком падает навзничь. Долбим в ту сторону, откуда был выстрел.
Взрыв. Я оглушен и теряю сознание. Кажется, очнулся быстро. Через минуту максимум. Вижу раненного духа, хватающегося за ухо. Сквозь его пальца градом сочится кровь. Пытаюсь нащупать автомат. Его нет. Я встречаюсь глазами с душманом. Его лицо искажается маской ненависти. Где же этот чертов автомат? Он вытаскивает нож и прет в мою сторону. Где же? Дудаевец совсем рядом. И тут моя рука находит что-то твердое, металлическое. Есть! Поднимаю АКМ и стреляю. В магазине один патрон, но я попадаю. В живот. И понимаю, что опоздал. Дух, сгибаясь от боли, заваливается на меня и бьет ножом в предплечье. Я кричу. Он вытаскивает из меня нож и снова пытается пырнуть. Из последних сил я бью его в лицо и здоровой ногой пинаю в живот. После теряю сознание…
Я смотрю на своего недавнего противника, и ненависть с местью переполняют меня. Хорошо я его приложил ногой, злорадно думаю я, и меня волной накрывает приступ кашля. Такое чувство, что выплевываю легкие вместе с желудком. Изо рта пошла кровь.
Я умираю, и это прекрасно понимаю. Обидно только, что так…
Звуки стрельбы на улице постепенно стихают, а значит наших откинули назад. Через час-другой стемнеет, и до утра новой атаки не будет.
Скоро меня найдут духи, и тогда я пожалею, что еще дышу.
Вновь рядом со мной раздается стон. Он начинает раздражать. Я смотрю на раненого, и вдруг до меня доходит простая истина: я должен его убить. Я должен это сделать. Мне кажется, что если он выживет, то все наши жертвы будут напрасны. И те, кто погиб при обвале лестничного пролета, и те, кто вместе со мной ринулся на зачистку, и кто сложил голову возле дома, и те, кто не вернется домой с этой войны. Все это будет напрасным… Месть – вот, что сейчас мною движет.
На всякий случай снимаю рожок из автомата. Так и есть – пустой. Черт. Что же делать? Правой рукой шарю по бушлату, но так и не нахожу ни одного патрона. Начинаю лихорадочно думать. Совсем скоро здесь будут дудаевцы. Прочесывать этажи, добивать наших раненых, укреплять свои позиции. Думай, думай…
Нож! У духа был нож, которым он меня пырнул. Ищу глазами нож вокруг стонущего боевика. Что-то металлом поблескивает у его плеча. Нашел! Теперь все просто…
Стиснув зубы, сжав до хруста кулаки, пытаюсь приподняться. Боль вернулась тут же, причем с такой силой, что помутнело в глазах, к горлу подступил ком, затрещало в висках. Еще чуть-чуть. Неимоверным усилием отталкиваюсь от стены и беспомощным мешком падаю на живот. Несколько минут лежу, боясь не то что пошевелиться, но и дышать. Теперь силы покидают меня быстрее, чем я мог ожидать. Последние движения дались мне дорого. Я задел осколок на ноге, и рана расширилась. Я чувствую, как вместе с теплой струйкой крови, из меня вытекает жизнь. Мне становится холодно.
Я приподнимаю голову. Уже два метра, не больше. Два метра до мести.
Пытаюсь ползти, вцепившись здоровой рукой в пол и на ней подтягиваясь. Рывок. В глазах опять темно. На этот раз не выдерживаю, и меня начинает рвать. Именно рвать: наизнанку - кровью, зеленой слизью и еще чем-то гадким, вонючим. Через пять минут ползу дальше.
Сил уже нет. Господи, помоги мне.
«Кто я? Дух? Бестелесная субстанция?» - с такими мыслями, в полубреду, доползаю до стонущего духа, который, как будто почувствовав мое приближение, начинает что-то выкрикивать по-чеченски.
Кричи, думаю я, кричи, сукин сын. Никто тебе уже не поможет. Я не знаю, откуда, но шестым чувством понимаю, что сил у меня останется - только, чтобы воткнуть в него нож. И все – прощай, жизнь. Его и моя. Но моя будет куда приятнее.
Тяну руку к его плечу, туда, где раньше видел нож, нащупываю холод металла, беру в ладонь и понимаю, что ошибся. Злой рок. Подношу к лицу предмет и вижу, что это вовсе не нож, а обычный пустой магазин от ПМ. Я растерянно обвожу мутным взглядом пространство впереди себя и с отчаянием обнаруживаю, что нож лежит дальше, метрах в двух, в самом углу. Хочу закричать от безысходности, но из груди доносится лишь сдавленный хрип, такой же, как у этого духа, лежащего подле меня. Стало невозможно держать голову поднятой, и я покорно, сдавшийся и примирившийся со своей участью, положил ее, грузную и уже почти не свою, на тело раненного врага…
***
- Мама, ну я же понарошку, - обиженно сказал за ужином Коля. – Ну что здесь такого? Побегали, постреляли. А ты… - не найдя нужных слов, мальчик просто махнул рукой. – Теперь все смеяться во дворе надо мной будут.
- Не будут, - жестко отрезала мама. – А если будут, то не друзья они тебе, понял? И я еще раз повторю – я запрещаю тебе играть в подобные игры!
- А вот папа, если бы был жив, то разрешил, - задумчиво произнес Коля.
Женщина вздрогнула. А потом осторожно спросила:
- Почему ты так думаешь, сынок?
- Потому что он герой. Он воевал и защищал Родину. И я тоже, когда вырасту, тоже ее буду защищать.
- Нет. Ты будешь учить английский. Все, марш спать.
Насупившийся от обиды Коля, демонстративно отвернулся от матери и молча побрел в свою комнату…
Все равно он станет военным, думал, уже засыпая, мальчик, - обязательно станет…
А в это время, в соседней комнате, его мама под тусклым светом абажура листала потрепанный семейный альбом. Она долго, задумчиво смотрела на фотографию, где на краю утеса, указывая рукой в сторону заходящего солнца, стоял улыбающийся молодой человек в военной форме. Ее муж.
- Дима, - прошептала она в никуда. – Почему ты от нас ушел?
Она внимательно всматривалась в лицо на фотографии и не могла поверить, что этого жизнерадостного парня, которого она когда-то полюбила, могла постигнуть такая ужасная участь.
Через месяц после похоронки к ним в гости зашел бывший сослуживец мужа. Он-то все и рассказал. О том, как отступали, не в силах забрать раненых, как Димка остался погибать в сыром подвале, и как, наконец, взяв штурмом здание, нашли его мертвого.
Он лежал на теле своего врага, вцепившись тому зубами в горло, да так крепко, что челюсть ему потом разжимали пассатижами…
|
|
|
Я убил себя. Во сне. Но это не имеет никакого значения. Все было реально до мелочей: страх, паника, ужас, отчаяние…
Нас было двое. Во вспотевших ладонях - огнестрельное оружие. Мы били на поражение. По людям. Те с криком разбегались, пытаясь спрятаться от свистящего над головами смертоносного свинца. Зачем я это делал? Не помню. Сейчас уже не помню, но когда спал – знал наверняка, ибо был переполнен праведным гневом, уверенностью в своей правоте…
А когда все закончилось, - когда мраморный пол помещения, в котором я со своим напарником расстрелял, будто куропаток на охоте, безоружных людей, налился бурой слизью, а по стенам медленно, словно бы нехотя, скатывались куски прилипшей разорванной плоти, оставляя неаккуратные кровяные дорожки, когда стало совсем тихо – ко мне пришел страх.
Никогда в жизни не было так страшно.
- Пиздец, - тихо сказал мой коллега по расстрелу.
Но он был не прав, это был не просто пиздец, это был Холодящий Душу Пиздец.
Мы подошли к окну. Мы были уверены, что все сделали правильно, и жалеть не о чем. Я склонен в это верить, ибо знаю себя – я бы не пошел на это просто так.
Да, мы были в этом уверены, но еще мы понимали, что это понимание с нами никто не разделит, а значит, мы преступники. Убийцы.
Уже был слышен вой сирен. Еще где-то вдали, но с каждой минутой все ближе и ближе. Пора было что-то делать. Выход один – застрелиться…
Я держал пистолет у левого виска (почему у левого? - я ведь правша), смотрел на покрывшегося испариной напарника, стоящего в точно такой же позе, как и я, и думал, что, нажав на курок, меня больше не станет. Не будет меня в этом мире. Я больше никогда не засмеюсь, не выкурю сигарету, не прочитаю книжку, не обниму девушку, не увижу родителей… Родители – оставлять их одних, было страшнее всего.
Я знал – пора стрелять. Надо решиться. И все не мог. Не мог сделать последнего глотка воздуха, наглядеться на обшарпанный потолок, наслушаться звуку сирен… Вот я есть, и вот меня нет. И что это за состояние такое «меня нет» - я никогда не узнаю…
Время…
Я несколько раз судорожно вдыхаю полной грудью, медленно нажимаю на спусковой крючок, чувствую, как в испуге останавливается сердце и, наконец, слышу выстрел. Да, я его услышал, и даже, падая на пол, оставался в сознании. И эта секунда была самой страшной. Когда я стоял и держал у виска пистолет, то знал, что я существую и могу опустить это чертовое оружие и остаться живым, но сейчас, во время падения, я понимал, что вариантов уже никаких. Еще мгновение и все – я мертв.
Согласен, очередной дебильный сон. Но убить себя – пусть даже и во сне?! Неужели я на это способен и в реальности?
|
|
|
Я рано познакомился с тобой. Пожалуй, даже слишком рано. Ты отложилась у меня в голове легким маревом, сизым дымком, неуловимым для осознания твоей сущности и естества. Я не мог понять, кто ты, и что тебе от меня надо, поэтому ты мне сразу не понравилась. Помню даже, при первом нашем с тобой рандеву, у меня помутнело в глазах, а к горлу подступил ком – мне стало нехорошо. Ты покровительственно на меня посмотрела, и губы твои расплылись в иронической улыбке:
- Ничего, - сказала ты мне тихим голосом, от которого, впрочем, зашумело в ушах. – Это пройдет.
И я поверил. Поверил потому, что образ твой, наконец, начал принимать осознанные формы, в которых я стал видеть красоту. Мрачную, грустную красоту.
Мы не стали с тобой любовниками, хотя крепкой связью интимности обросли незамедлительно. Любовники – это не то слово, не то определение. Ты стала для меня смыслом жизни, моим существованием. Ты была всегда рядом: и в печали, и радости, в унынии и в отраде, став моим наркотиком, моим желанием.
Ночи, проведенные с тобой, были яркими, как праздничный фейерверк в тихой темноте. Ты отдавала себя без остатка, и я с благодарностью это принимал, вбирая от тебя все лучшее и красочное. Но любую накопившуюся энергию со временем надо отдавать, и я вливал в тебя ее обратно. С лихвой. Опустошаясь до конца и встречая утро в угрюмом бессилии.
Да. Я изменял тебе. И ты об этом знаешь. И зная, по-моему, получала от этого свой кайф, лишь тебе понятный. Ты же сама меня подталкивала к измене! Ты хотела, чтобы я принадлежал и еще кому-то. Хотела…
- Пойдем со мной, - в последнее время эту фразу я стал часто слышать от тебя. – Только ты и я. Вдвоем.
Хотя ранее любила шумные компании и веселья.
- Но послушай, - отвечал тебе я. – Я не могу. Я не могу все бросить. Своих родных, друзей, работу. Бросить и уйти с тобой. Мне страшно.
- Не бойся, глупый. Тебе понравится, - говорила ты уверенно и завлекала в свои объятия, в которых я податливо отдавался твоей власти.
Но на утро, пустой и болезненный, я клялся порвать с тобой, расстаться, скрыться . В эти моменты я ненавидел твое присутствие. Но эти порывы были недолгими, и на следующий день я вновь у тебя.
Твоя красота сказочная, но обманчивая. Она притягивает и более не отпускает. Рушит волю и ломает сознание. И я это понимаю. Но попрощаться не могу.
Ты – мое проклятие. Мой делирий. Мой – Алкоголь.
|
|
|
Прочитав Аллена Карра, Андрей, мой бывший одногруппник, легко и безболезненно бросил курить. Дело оставалось за малым: завязать с алкоголем. Для этого он пошел по уже проверенной и протоптанной тропинке: купил книгу того же Карра - только с другим названием: "Легкий способ бросить пить"...
Через несколько дней я получаю от него смс: "Давай встретимся. Очень надо". Ну, если надо, думаю я, то почему бы и нет?
Пожимая друг другу руки, Андрей с блестящими от возбуждения глазами говорит мне:
- Все. Прочитал. Книгу. Бросаю пить. Сегодня.
- Молодец, - кисло говорю ему я. - А что от меня-то требуется?
- Как что? - удивляется друг. - Пошли в магазин за бутылкой водки.
Я шокирован, однако лишних вопросов не задаю, а Андрей, между тем, по дороге объясняет мне, зачем ему нужна водка. Оказывается в заключительной главе этой книги Аллен Карр советует следующее (цитирую): "Труднее всего, когда вы бросаете пить, постоянно находиться в сомнении: когда вы станете свободным? Очень важно, чтобы вы поняли, что достигли этой цели в тот момент, когда допили последний бокал. Это особенный день. Может быть, это самый выдающийся день в вашей жизни" и т.д. в таком духе. При этом автор настоятельно рекомендует пить этот самый пресловутый бокал, наполненный не своим любимым напитком: "Еще одна задача последнего бокала — запечатлеть у вас в памяти, что алкоголь — неприятный на вкус яд..."
Слушая все это, я недоверчиво пожимаю плечами - на мой взгляд, выглядит эта методика, минимум странно, однако, чем черт не шутит, сколько вон уже людей благодаря этой книге зажили по-другому.
С прилавка супермаркета мы снимаем самую дешевую бутылку водки, имеющуюся в наличности. Как сейчас помню: "Справжня" по цене четырнадцать гривен за ноль-пять. По запаху она больше смахивала на ацетон, а при солнечном свете удивительно отчетливо переливалась всеми цветами радуги.
Уходим с Андреем в глубь близстоящего парка, садимся на лавочку, и друг мой торжественно произносит: "Наливай".
Я послушно наливаю полный пластиковый стакан и осторожно передаю ему. Сам же себе, в другой стаканчик, наливаю чуть-чуть - по первую полоску.
- Тост. Выпьем за Последний Бокал.
И Андрей большими глотками, залпом выпивает содержимое. Морщится, пытается занюхать рукавом, но тут же поспешно отдергивает руку - ведь надо в полной мере прочувствовать едкость и противность алкоголя.
Ну все. Завязал мой друг. За это можно и мне выпить...
Дальше мы просто сидим и общаемся. Говорим о жизни, о проблемах, о женщинах. Глаза Андрюхины начинают понемногу мутнеть, и чтобы "догнать" его, я вливаю в себя несколько стопок. А через полчаса товарищ мне задумчиво говорит следующее:
- Думаю, надо еще выпить один такой же стакан. Тут уже будет шанс проблеваться, что позволит надолго запомнить этот Последний Бокал.
Я наливаю. С сожалением смотрю на остатки и выливаю их себе.
- Ну, за это... сам понимаешь, - произносит Андрей и громко выдыхает.
Второй Последний Бокал, на удивление, идет ему даже легче, чем первый. Даже не поморщится.
- Дай сигарету, - просит у меня друг.
- Но ты же бросил!
- Черт. А я и забыл совсем, - он досадливо взмахивает рукой. - Блин, ну а как же хочется!
Опять сидим разговариваем. Теперь уже исключительно о женщинах. Спорим, перебиваем друг друга. Оба осоловевшие. Чуть не поругались, когда Андрей предлагает:
- Етить оно все конем. Пошли пивка бахнем!..
- Ну пошли.
К вечеру мы уже наклюкиваемся изрядно, хотя пить продолжаем все равно. Перед каждой новой кружкой пива, Андрей досадливо вздыхает, а потом утоляет свою грусть большими глотками...
- Слушай, - говорю ему я. - Ведь не помогла эта книга ни фига. А знаешь, почему? Потому что эта последняя глава - бред. А знаешь, из-за чего?
- Я слабохарактерный?
- Нет. Потому что у нас, у славян, это не работает. Неправильно это все. Нас такими методами не сломаешь и не исправишь. Я слышал однажды, как один человек отзывался об этой книге: "Огромное спасибо Аллену Карру. Благодаря ему я завязал с алкоголем и открыл для себя чудесный мир легких наркотиков."
- Может, ты и прав. А что делать?..
И вот мы до двух часов ночи пишем жалобное письмо в редакцию издателя, где подробно, красочным русским по матушке, объясняем нерадивым, что книга эта - фуфло, и помочь - не помогает, и что она она стала поводом бессонной для нас ночи. Затем отправляемся на поиски конверта, но такового так и не находим...
К утру письмо мы теряем, но то, что было там написано, до сих пор с негативным отзвуком доносится до нашего сознания.
Правильно кто-то когда-то сказал фразу, в последствии ставшую нарицательной: "Прочитал о вреде курения. Решил бросить... читать"...
|
|
|
В принципе, Димка в полной мере был доволен своей работой. По утрам пил крепкий кофе, беззлобно препирался с секретаршей шефа, а все остальное время тупо скучал за своим рабочим местом. Работал тогда он в хорошей компании главным системным администратором: процесс был налажен и отточен до идеала, сеть работала бесперебойно, а ежели что-то вдруг ломалось и выходило из строя, то на то он и начальник (пусть и маленький), чтобы на траблы отправлять подчиненных. А деньги платили хорошие, причем исправно. Через несколько месяцев ожидалось повышение зарплаты на тридцать процентов. В общем, сказка, а не работа.
И вот по той самой причине свободного времени, Димка попал на какой-то сайт по трудоустройству. Делать было решительно нечего, поскольку быть "форумным животным", обгаживая ни в чем неповинных пользователей, ему порядком надоело, а Википедия уже давным-давно забанила корпоративный IP-адрес, в связи с постоянными правками статей, и поэтому товарищ мой решил на одну из открывшихся вакансий ИТ-специалиста отправить свое резюме. В графе "ожидаемая з/п" Димка скромно указал сумму в два раза превышающую его нынешний оклад. Указал, отправил, поржал и забыл.
Через день ему позвонили. Так и так - оправляли резюме? Приходите на собеседование. В полдень завтра устроит?
Пришел и офигел. Такого шика и блеска в многоэтажном офисе Диме никогда видеть не приходилось: везде стекло, зеркала, красное дерево...
- Мы ознакомились с Вашим резюме, - говорят ему на собеседовании. - Не будем утаивать - оно нам понравилось.
Еще бы не понравилось. Во-первых, друг мой на самом деле парень не глупый, а во-вторых, с его-то фантазией и творческим размахом, я удивился бы если он не написал в нем, что умеет управлять Боингом, причем без приборов и исключительно с закрытыми глазами.
Димка на комплимент покровительственно кивнул головой, ухмыльнулся и поудобнее разложился в кресле. Переживать поводов у него не было. А чего переживать-то? Пришел он сюда поразвлечься и набрать парочку историй, которые сможет рассказать в пятницу за пивом своим друзьям.
Логика же у интервьюеров была несколько иной. Компания их крупная и широко известная, посему они маниакально гонялись за ценными кадрами. А Дима как раз и попадал под это определение: "ценный кадр". Зарплату просит весьма высокую, а раз он оценивает себя так дорого, значит, на самом деле умный и способный молодой человек. И вон уверенно как держится, ни тени волнения или переживания. Не боится, следовательно, не попасть к ним в штат. А если вдруг его конкуренты перехватят?
Впрочем, тест на профпригодность его все же пройти попросили. А что этот тест для человека, привыкшего выкручиваться из любой ситуации, причем совсем не глупого? Фигня. Раз-два: готово.
На работу его взяли сразу и в сию минуту. Димка даже этого не понял до конца. Вот те и поржал, называется. Дали ему две недели, в течение которых он уволился с прежнего места. Начальство там хлопало глазами и не верило своим ушам. Куда уходишь? Не может быть!
И вот Дима уже по утрам пьет крепкий кофе и беззлобно препирается с секретаршей шефа на новой работе, на которой оказывается делать-то тоже особо нечего. Та же должность, та же специфика, лишь с некими корпоративными отклонениями. Масштабы больше? Ну так и людей в подчинении тоже...
Так бы и зачах от скуки Дима, получавший астрономическую для него сумму, если бы через полгода не начались командировки. Заграничные. Сначала Дания, потом Швеция, затем Германия. Товарищ там пьет местное пиво, трахает местных проституток, лишь изредка контролируя рабочий процесс. Пишет какие-то отчеты. Ребята у него толковые, справляются сами, а если вдруг что-то не получается, так Дима тут же приедет, по ушам надает, поугрожает, и работа вновь кипит. И в срок сдается. И так все этим довольны были, что из этих самых заграниц он уже не вылазил: Франция, Англия, Норвегия.
Через год Димку оправляют в штаты на повышение уровня квалификации - на стажировку. И там он блещет. И вроде не видит его никто почти неделями, а поди же ты - все у него получается, все знает.
- Как? - спрашивают у него американские коллеги. - Как ты умудряешься?
На что Дима назидательно хлопает их по плечу и говорит:
- Ох, не учились вы в наших университетах...
И те восхищаются, думают: "Ну ни фига себе уровень образования в Украине".
В США между тем, его пытаются переманить конкуренты. Вербовщики преследуют его с заоблачными контрактами, предлагают квартиру, машину и т.д. Димка носом крутит и пропадает в борделях. Не надо ему такого счастья, он и так хорошо живет, а оставшись - на самом деле работать придется.
Через год вернулся на Родину с толстой папкой, забитой сертификатами и рекомендациями. А английский свой поднял так, что хоть школу открывай - людей обучай. Руководство, глядя на все это, повышает его в должности, заключает контракт на пять лет и вновь отправляет в командировку. На два года. В Германию...
И живет он себе там, в скайпе иногда общаемся, завтра на мой День Рождения он прилетает в Украину. Вот тогда я с ним и поговорю. Может, его Компании нужен еще один бездельник?
|
|
|
Ненавижу...
Свадьбы...
На мой взгляд этот ритуал - верх бессмысленности и эгоцентричности. Глупая традиция, предназначенная для того, чтобы на сим мероприятии напились родственнички. Денег туда уходит валом, время безжалостно съедается, нервы сливаются в трубу, а на деле остается пшик.
Ну вот скажите, что мешает спокойно и тихо пойти в ЗАГС и расписаться. Объявить о своем социальном статусе, принять поздравления и жить дальше. Ну если хотите какого-то публичного официоза, то пригласите в тот самый дворец бракосочетания близких, чтобы все были довольны. Ан нет. Надо же выставиться, да еще и пыли в глаза надуть. Вообще, с "выставлением" этим паранойя у нас в обществе какая-то получается, товарищи. Устроился на новую работу - выставляйся, уволился - выставляйся, купил телевизор - обмыть надобно, машину - так тут вообще ящиком коньяка не обойдешься. У меня товарищ один после обмывки скутера подсчитал, что самая покупка ему обошлась дешевле пьянки.
В период с осени 2010 по нынешний день, я побывал на трех свадьбах. Все три раза в качестве свидетеля. Ну это же пиздец непроходимый. Копирка такая, что хоть волком вой. А традиции эти? С женихом прикатить к невесте, выкупить, вытащить, выйти, пристроившись со свидетельницей за скоро объявленными молодоженами, впереди которых важно шествует с караваем сват, вытащить из воротника рис и монетки, постоять в ЗАГСе, поскучать в церкви на венчании, намазолить ноги во время фотосэтов в центре города и благополучно напиться в ресторане. Ибо не напиться совершенно невозможно, так как этот гребаный тамада достает до такой степени, что в затравленном состоянии исступления хочется засунуть ему микрофон глубоко в задницу. Нет, оно и понятно - ему платят, надо отрабатывать. И надоел он уже хуже горькой редьки, и конкурсы эти заебали, и длинноногие девочки со своими танцами живота и спизженные туфельки.
О, это отдельная тема. Не спиздить туфлю никак нельзя, причем, в основном, решаются на это ну совсем уже осоловевшие от коньяка и водочки особи. Вот так вот обводишь взглядом ресторан и по самому усиленно икающему гостю, расплывшегося в глупой улыбке, определяешь - это тот самый мерзавец. А ну туфлю вернул, сволочь. Правда, бывают и совсем обратные случаи, однако раздеть невесту на предмет обуви нужно обязательно.
А когда крадут саму виновницу торжества? И чувствует она, что устала очень, что сил уже нет ни на что, что единственным ее желанием является кровать, в коей она шустренько с новоиспеченным муженьком пересчитает подаренную наличность и сразу на боковую - баиньки. А ее в это время какие-то типы с мутными от алкоголя глазами тащат куда-то - мол, подыграй, подруга, спрятать тебя надо, душа веселья просит. И она, вздыхая громко, плетется за горе-гостями куда-то в подсобку, где оставшись с подругой, а в лучшем случае в одиночестве, тихо и мерно посапывает, погружаясь в царство Морфея.
Ну хоть убейте - не понимаю я всех этих свадьб и их традиций.
Следующие три месяца - это три свадьбы друзей детства. И все в России. И друзья мои так решительно и категорично объявили о том, что ежели меня не будет, то обида Геры на изменившего ей Зевса, покажется мне невинной вещью, так как это самое важное событие в их жизни. Вот прямо так и сказали - Гера, Зевс... Интеллигенты, мать их.
А я не считаю это важным событием. Я вообще, не думаю, что это какое-то событие. Лишь узаконивание... уЗАКОНивание. Все ведь остается по-прежнему. Любовь там, отношения всякие - ничего не изменилось.
Закипая, прикидываю финансы. Бля... Билеты туда-сюда, на подарок, отпроситься с работы, поставить под вопрос отпуск..
Уууухх...
|
|
|
Вчера, в возрасте сорока трех лет, от инфаркта умер Владимир Дмитриевич Савичев – боевой офицер, друг нашей семьи и просто хороший человек. В январе 95-го года в составе №№-мотострелкового полка принимал участие в штурме Грозного и в Первой Чеченской кампании в целом. Награжден Орденом Мужества и рядом других государственных наград.
Я прекрасно помню, каким он вернулся с войны. Поседевшим, с пустыми глазами. От его некогда задорного запала по жизни не осталось и следа. Вова мало рассказывал о войне, но то, что порой выскакивало из его уст, приводило меня в сильнейший ужас.
Покойся с миром, Владимир Дмитриевич.
Вот, записал, что Аля, жена его рассказывала о нем до той войны…Воспоминания...
* * *
…Смешной был такой. Любил показывать мне созвездия на ночном небе.
- Вон таааам, видишь? Это Андромеда – ближайшая к нам спиральная галактика. А вон там различаешь буковку «м»..?
Я послушно кивнула, хотя совершенно ничего не различала.
- Это Кассиопея, - и на его лице появилась мечтательная улыбка. Я украдкой скосила взгляд в его сторону, не опуская при этом задернутую кверху голову, чтобы не обидеть любимого. Никакие созвездия, впрочем, как и все в этом бренном мире меня совершенно не интересовало, когда рядом со мной был Вовка. А был он рядом так редко…
- А чуть правее находится… Алька, ты же не слушаешь, - он подозрительно на меня уставился.
- Ну что ты, миленький, я очень-очень внимательно тебя слушаю, - я погладила его по волосам и поцеловала в щечку. – Пойдем домой, а? Холодно.
На следующий день он вернулся со службы с новеньким тубусом.
- Алька, - закричал он с порога. – Смотри, что я принес.
И с довольным видом вытащил из тубуса свернутый лист бумаги, который бережно раскатал по всей площади кухонного стола, прижав края хлебницей и перечницей.
- Это карта, - воскликнул Вовка. - Звездного неба! Поскольку ночи нынче и вправду холодные, да и не всегда небо бывает чистым, будем изучать астрономию в домашних условиях с редкими практическими вылазками на воздух.
Я лишь покорно вздохнула…
И вот по вечерам мы склонялись над кухонным столом и под тусклым светом абажура разглядывали карту. Вова увлеченно рассказывал мне об испаряющихся звездах, вспышках комет, одиноких спутниках и величавых галактиках. Он говорил о Волосе Вероники и Северной Короне, о Драконе и Единороге, о вечной жизни и бесконечной Вселенной.
Я слушала его в пол уха, лишь иногда, в такт монолога, кивая головой. Я смотрела не на непонятную россыпь звезд и созвездий на карте, а на то, как Вовка в пылу горячности морщил лоб или как чесал затылок, пытаясь вспомнить какую-то историю, связанную с Черными Дырами. Я смотрела на него, и мне хотелось зарыться в его объятиях, прижаться щекой к его груди и плакать от счастья. И чтобы не спать. Совсем-совсем не спать, никогда. Потому что если заснуть, то Вовки может уже не оказаться рядом. Вот ведь дура. Откуда такие мысли?..
В январе Вова уехал на учения. Его полк отправили куда-то за сотню километров от расположения части - в глухой лес. Туда, где холодно и одиноко. Там, где ноги неумолимо проваливаются в зыбкие сугробы, а ночью хоть глаза выколи – не видно не зги; и ужасная, давящая тишина, лишь изредка нарушаемая воем голодных волков. Днем периодически заводят технику, дабы та прогрелась и не вышла из строя. От выхлопов и машинного масла снег окрашивается в черный цвет, вокруг делается грязно и противно, а еще тоскливо… И чтобы хоть как-то приглушить то раздирающее чувство уныния, сослуживцы, нарушая все мыслимые уставы, покидают вверенные им охранные точки, дабы где-то между ними встретиться и пообщаться, выкурив парочку сигарет.
Все это ни один раз я выслушала от Вовы. И каждые его учения, я с грустью принимала на свой счет. Меня окутывала пелена депрессии и отчаяния, а сама я становилась роботоподобным существом: без мыслей, без воли, без души. И я так же, как он, всем телом ощущала эту мерзкую проморозь, исходившую от треклятой зимы. Впрочем, в тот декабрь у нас в квартире было по-настоящему холодно. Коммунальщики почему-то отказывались отапливать дома, с завидным постоянством талдыча о каких-то задолженностях, невыплате зарплат и т.д. И это были справедливые возмущения - подходил к концу 94-й год: нищета и безработица.
Самые запасливые и практичные из жильцов давно обзавелись чугунками и теперь вовсю ими дымили из своих окон. Другие же пользовались электрическими печками, однако со светом были тоже нелады – электричество включали лишь по вечерам, и в одиннадцать часов его исправно отключали. В нашей с Вовкой квартире не было подобных благ человечества, из-за чего по утрам полы покрывались инеем.
Я пила горячий, обжигающий чай вприкуску с сухариком и дрожала от холода. Хотя напялила на себя все, что было возможно, даже старенький плед накинула на плечи, однако тепло так и не приходило. У меня начиналась простуда, а я была совсем одна. Хотелось от безысходности закричать, завопить во все легкие, биться в истерике, но из горла моего лишь доносился сдавленный хрип, который вскоре перешел в добротный кашель…
В дверь позвонили. Нехотя пошла открывать, волоча за собой плед. На пороге стоял молоденький солдатик с раскрасневшимся от мороза лицом. Он быстро вручил мне в руки внушительного размера пакет, ловкими движениями расстегнул свой бушлат и из внутреннего кармана вытащил свернутый пополам лист бумаги, который тут же протянул мне.
- Это от Владимира Дмитриевича, - скороговоркой выпалил солдат и, не дожидаясь ответа, убежал вниз по лестнице, утробно гремя сапогами.
На ватных ногах я отнесла пакет на кухню, поставив его на стол, и без промедления развернула записку. Вовкин почерк я узнала сразу же.
«Аля, слухи доходят, что мерзните вы там. Теплее одевайся. Целую. Скоро приеду».
Я перечитала записку три раза. Осторожно, будто это была святая реликвия, отложила записку в сторону и открыла пакет…
Слезы брызнули сразу, они заливали глаза, и я бешено их терла ладошками. А потом, когда зрение возвращалась, выуживала из кулька связку теплых носков, армейские кальсоны – утепленные, с подчесом, из шерсти – и фуфайку. Я рыдала, как белуга. Это были Вовкины вещи, я знала. Перед учениями им всегда выдают второй экземпляр формы. Когда ты недели проводишь вдали от всякой цивилизации, возишься с техникой, ползаешь по снегу, пробираешься сквозь кустарники и деревья, сменная одежда нужна, как воздух. И вот Вова, узнав, что у нас в городке до сих пор не топят, передал мне через сослуживцев, отправляющихся в расположение части, то, что ему в стократ нужнее.
Я медленно скатилась на пол, прижимая к груди фуфайку, и навзрыд в нее рыдала.
«Ну, а носки-то зачем, дурачок?» - сквозь слезы непонятно куда говорила я. – «Зачем?».
Всю следующую неделю, отправляясь на работу, я поддевала под штаны эти кальсоны, а под свитер – фуфайку, и мне от этого становилась так тепло и хорошо, что всякий раз не могла сдержать слез…
* * *
Вова, вернувшись с учений, провел дома с Алей лишь одну ночь. Днем позже его полк передислоцировали в Чечню. Для его жены следующие три месяца были сродни безжалостным мукам. Вова передавал ей через сослуживцев, что в военных действиях участия не принимает, отсиживается в Моздоке, в штабе. Однако на самом деле он проходил все круги Ада в Грозном. Был три раза контужен и ранен в голову. Улетать домой отказался. В Северном сбежал из госпиталя и вернулся в расположение полка.
Воевал отчаянно. Будучи окруженным с личным составом, и имея множество раненых, выходил несколько раз на дуэль с духами (позже я узнал, что это распространенная была практика, ибо отчаявшиеся командиры в надежде вывезти раненых шли на поистине безумные поступки). Удалось беспрепятственно вывезти три БМП с трехсотыми и двухсотыми. Ночью со своими бойцами подкрадывался к обкуренным дудаевцам и вырезал их ножами.
Смогли выловить снайпера, предварительно оглушив того из подствольника. Он оказался наемником. Сам с Украины. На прикладе СВД-шки четырнадцать зарубок, японская оптика. Когда снайпера ставили на колени, тот надсадно кричал: «Ну що ж це ви. Ми ж брати з вами. Не стрiляйте». Не пожалели, пристрелили.
Тогда, вообще, никто никого не жалел. Все просто – или ты или тебя.
Вова рассказывал, что самое страшное было зачищать дома – вот там потери неизбежны. Тактика стара, как мир: парочку гранат за дверь, а после взрывов - длинные, от бедра очереди веером. Так, на одном из этажей, был заминирован пролет (духи сверху отрезали к себе путь), и вся эта каменная глыба, в виде железобетонной стены, обрушилась вниз, раздавливая, как мух, всех, кто находился этажом ниже. Вытащить то, что осталось от тел, так и не смогли.
И вот Вова передавал жене, что не воюет вовсе, отсиживается в штабе, курит бамбук…
Но Алька все равно переживала и губы в кровь искусывала.
Любила, потому что…
|
|
|
Давно это было.
Она очень долго готовилась к какому-то разговору со мной: глаза при этом стыдливо опускала, сжимала в глупой полуулыбке губы, движения ее были рассеяны, как у того – с улицы Бассейной, а то, что я ей говорил, казалось, входя в одно ухо, незамедлительно вылетало из другого.
Наконец, собравшись духом, она на одном дыхании выпалила:
- Саш, я тебе изменила… - и напряженно замолчала.
Странные создания – женщины. Для них измена, как сам факт, более весомый аргумент с претензией на отношения, нежели у мужчин. Ведь для мужчины, в основном, сходить налево – невесть какое событие, а для прекрасного пола это целый букет эмоций и чувств: или месть, или безрассудство, или предательство, или страсть, или грех.
«Саш, я тебе изменила…» - проскакивала у меня в голове, услышанная от нее, фраза.
Я не знал, что ей на это ответить. То есть мое мнение сформировалось по этому поводу сразу же, однако реакция моя ей не понравится.
Что для меня женщина, которая мне безумно нравится? Некое произведение искусства. Наивысшей пробы и категории. Святыня. Икона. И когда какой-то мужлан или даже первый встречный подкатывает к этой святыне и начинает обращаться с ней, как с рисунком, нарисованным олигофреном, а та при этом получает от этого невообразимый восторг, тогда начинаешь задумываться о том, что это вовсе не Икона, а на самом деле – помятый рисунок олигофрена.
Я тоже молчал. И это мое равнодушие ее разозлило. Она даже не сильно ударила меня кулачком в плечо.
Тогда-то я и понял. Она меня обманула. Придумала эту самую измену, дабы увидеть мою реакцию. И реакция ей эта, как я и предвидел, совсем не понравилась.
Нет, а что она хотела. Разве можно устроить какие-то скандалы и разбор полетов после того, как узнаешь, что тебе изменили? Ведь все уже произошло и обратно ничего не вернешь. Это был ее осознанный выбор – между мной и кем-то еще. И раз она его уже сделала, то о чем теперь разговаривать.
- Ты гонишь, - сказал ей я. – Не было у тебя ни с кем ничего.
Она подумала и почему-то обиженно ответила:
- Да, не было. Но мне это приснилось.
- Во сне не считается. Во сне я убить кого-то могу, но это же не значит, что я убийца?
Ее это не убедило. Так и дулась на меня весь вечер.
|
|
|
А я не боюсь красивых женщин. То есть, конечно, я всяко не буду пытаться расположить их к себе, ибо научен уже опытом, но вот трепета никакого к ним не ощущаю. Куда опаснее, я считаю, девушек не одаренных внешним великолепием от природы.
Что, в основном, собой представляет слабый пол, наделенный физическими преимуществами? Неизменную привычку быть в центре внимания, осознание того факта, что за ними сплошь и рядом увиваются различные ухажеры и т.д. Слукавлю, если скажу, что абсолютно равнодушен к таким созданиям. Нет, напротив, я, как и любой мужчина, могу пускать слюни, глядя вслед прекрасной незнакомке, исчезающей вдалеке легкой походкой на стройных ножках… но обычно я отношусь к такой породе, как к картинам в Третьяковке: любуешься, восхищаешься, однако руками трогать не смеешь.
А что же насчет тех женщин, что выделяются умственными способностями, однако не блещут явной красотой? Вот именно они и вызывают у меня неоднозначные вибрации под ложечкой, ибо они хитрее и сложнее. Они идут навстречу самолюбию мужчин, завлекая их лестью в свои сети. Что может быть опаснее?..
Дамы могут со мной не согласиться.
Знаете, что меня удивляет? Почему женщина не способна в полной мере признать прелесть другой женщины? Естественно, она может вслух разливаться в патоке и елеи, однако про себя неизменно думать: «Сучка крашенная», или искать всяческие недостатки в потенциальной сопернице, ставя их в приоритет, и напрочь забывая про безупречные детали…
|
|
|
Когда у Женьки умерла бабушка, в наследство ему осталось старое и потертое пианино. Делать с этим инструментом было решительно нечего, так как играть на нем в семье у Жени никто не умел, а держать такую массивную принадлежность в квартире никому не хотелось.
Тогда навели справки. Оказалось, что это пианино произведено было где-то во второй половине девятнадцатого века в каком-то небольшом немецком городке. Как оно попало к Женькиной бабушке, для всех осталось загадкой, ибо аристократов и дворян в их фамилии никогда не наблюдалось, однако думать над этим долго никто не стал.
Женя с жадными огоньками в глазах потирал руками: «Продам пианино, - думал он. – И на эти деньги куплю машину - инструмент-то дорогой».
На следующий же день он позвонил продавцам антиквариата. Так, мол, и так – есть старое пианино, такой-то фирмы, ага, девятнадцатый век, сколько стоит? Те приехали, окинули его скептическим взглядом и отвечают: «Ну, мужик, если отреставрируешь его, то, может, и возьмем, так как сейчас даже самые старые вещи ценятся в хорошем состоянии».
Прикинул мой товарищ, во сколько ему обойдется эта реставрация, и плюнул с досады. Попробуй еще такими деньгами обзавестись. Так и остался инструмент в квартире.
Вскоре этот вопрос вновь встал ребром: надо как-то избавляться от этого проклятого пианино, ибо кроме пыли и уменьшения жилой площади он ничего не приносит. Выбросить жалко, продать – никто не купит. Подарить разве что?
Обзвонили знакомых. Те, окинув скептическим взглядом, «презент» противно морщили носами. Фе, ну что за развалюха?
Тогда пришли в музыкальную школу.
- Вам нужно пианино? Бесплатно!
Услышав последнее слово, директор учебного заведения радостно подскочил на стуле.
- Конечно, нужно, - однако с сомнением спросил: - А вам что, уже нет?
- Нам нет, у нас никто не играет.
- Понятно. Ну что ж, мы с радостью примем от вас этот дар. А что за пианино, можете о нем рассказать?
- А че о нем рассказывать? Старое какое-то, немецкое.
Услышав слово «старое», запал в глазах у директора погас, и он разочарованно протянул, повторяя: «Стаааарое».
- Но оно рабочее, - спохватился Женька и быстро добавил. – Ну что, по рукам?
Мужчины скрепились в рукопожатии. Счастливый и довольный, что, наконец, избавился от инструмента, Женя, все еще сотрясая руку директора, улыбаясь, воскликнул:
- Ну, - говорит он. – Когда приедете за пианино?
- Как приедете? – глупо повторил директор, также улыбаясь собеседнику, но уже больше машинально.
- Ну когда вас ждать, чтобы вы вывезли из моей квартиры пианино?
Наступила тишина. А через полминуты раздался извиняющийся голос:
- Знаете, молодой человек. Мы, наверное, откажемся от вашего предложения. В принципе, у нас и так всего хватает. А у вас к тому же инструмент старый. Так что…
Женя ушел ни с чем. В остальных музыкальных школах история повторялась: все были рады подарку, но как только узнавали, что вывозить пианино надо самим, спешно отказывались от сюрприза.
Казалось, что никогда они не избавятся от него… Была еще мысль разрубить его на части, да и выкинуть на свалку, да стало жалко. Это все-таки не губная гармошка.
Через некоторое время они узнали, как это пианино попало к бабушке. Рассказал далекий родственник.
Во время Войны, когда немцы были на подходе к Киеву все театры и музеи стали спешно вывозить свое добро и экспонаты куда подальше. То, что не могли увезти, например, пианино, отдавали местным жителям с надеждой на то, что после войны этот скарб добропорядочными гражданами вновь вернется обратно.
Путем простой арифметики, высчитав ближайший к ним музей, Женька набрал телефонный номер.
- Алло, - раздалось на другом конце провода. – Музей Леси Украинки.
- Здрасти. Вы пианино не теряли?
- Какое?
- Немецкое, девятнадцатого века, во время войны.
- Э, я не знаю. Я уточню и вам перезвоню.
Через пару часов весь музей стоял на ушах. Администрация на грани инфаркта. К Жене приехала целая экспертная комиссия. В состоянии экстаза они подтвердили, что это тот самый инструмент, который стоял в доме у поэтессы.
Женя облегченно вздохнул и сказал:
- Забирайте его уже к чертовой бабушке. Надоел он мне хуже горькой редьки.
Повторять не пришлось…
Скоро старый экспонат заменили на оригинал, а него повесили табличку: «Возвращен такой-то семьей». Вы и сейчас ее сможете увидеть.
А Женьке каждый год на день рождения Леси Украинки приходит открытка с приглашением на торжественный вечер в качестве почетного гостя. Но он туда не ходит. Стыдно ему, что он чуть не выкинул пианино.
|
|
|
Я не согласен с тобой. Ты одинока не потому, что осталась одна, а из-за того, что сознательно лишила себя счастья, отдалившись от других людей. Странно, ты не можешь жить в уединении, но так же не способна жить в обществе. А еще мне кажется, ты в кого-то влюблена, ибо одиночество всегда переносится легче, когда не любишь. Интересно, кто этот человек?
Знаешь, что самое страшное в твоем положении? Это отсутствие друзей. То, что ты чувствуешь в душе, то, что холодит твое сердце – удел сильных, так как слабые обычно жмутся к толпе. Но ты не подходишь ни под одну из этих характеристик, ведь ты больна: одиночество вызывает зависимость. Зависимость, но не привыкание, именно поэтому, только по этой причине я вижу в тебе борьбу. И это хорошо, полюби ты уединение, то была бы либо Снежным Человеком, либо самим Господом Богом.
Горе тебе, горе – ты упадешь, и никто тебя не поднимет, заплачешь – никто не успокоит; одиночество – рискованная штука. А еще это заразно…
Прямо как сейчас…
|
|
|
Многого ли добьешься, крича на ребенка? Ведь, как бы это цинично не звучало, он по возрасту своему еще глуп, и его надо учить, а не орать за провинность. А получается наоборот – воспитание запугиванием. Мол, повопил на сына, и тот в следующий раз уже тысячу раз подумает, перед тем как сделать что-нибудь неправильное. Однако мне это больше напоминает места лишения свободы, где надзиратель треснет заключенному дубинкой по почкам, и последний неизменно станет вести себя тише и благоразумней. Нет уж, увольте – такие методы не по мне.
Еще более мне не нравится, когда с любимого дитятко сдувают пылинки.
У моих родственников есть четырехлетний сыночек Витя - непослушный, капризный, взбалмошный ребенок, на которого у родителей уже нет управы. С ним-то я и провожу некоторое время, когда его маме с папой надо куда-нибудь отлучиться.
Помню, сижу с Витькой в его комнате, а он мне все уши прожужжал – пошли на санках кататься, и хоть ты тресни.
- Витус, - говорю ему я. – Но ведь на улице лето!
А он топает ножкой и кричит:
- Хацю на санках кататься!
Ну, думаю, мелочь пузатая, фиг с тобой, будь по-твоему, собирайся – идем на прогулку.
Уже на улице, таща на себе эти треклятые санки и вытирая со лба пот, спрашиваю:
- Где там твоя горка? Показывай дорогу.
Через пару минут, повернув за двор, приходим к усыпанному мать-и-мачехами холмику.
- Любишь кататься, люби и саночки возить, - назидательно произношу я, и Витус, пыхтя, стал подниматься вверх, оставляя за собой на траве колею от волочащихся следом санок.
Когда он уже был на самом верху и уселся на салазки, я махнул рукой, давая старт. Оттолкнувшись ножками, Витька начал съезжать вниз. Но проехать ему удалось не больше метра, после чего наткнувшись на какую-то кочку и кувырнувшись в воздухе, распластался на земле. Лежит, ревет, как белуга… А мимо женщина проходит. Сочувственно смотрит на ребенка, потом потом поворачивается и кидает презрительный взгляд на меня. Что же ты, мол, ирод-то делаешь?
Я поднимаю Витуса и спрашиваю – будем еще кататься?
- Нет! – кричит он. – Не хацю летом кататься!
Больше от него подобного рода желаний никогда не возникало…
Года полтора назад Витька играется в квартире с паровозиком. Я сижу с ним, ибо у родителей его корпоратив.
И вот закатывается как-то один из игрушечных вагончиков под стол в гостиной. Витус тут же устремляется его доставать. Разогнавшись, он со всей мочи врезается головой об угол стола. Что называется – забыл пригнуться.
Витька трет ушибленный лоб, хнычет, и с надеждой смотрит на меня, мол, достань мне вагончик.
- Неа, - говорю ему я. – Сам закатил, сам и доставай.
Тогда он опять повторяет попытку. И опять головой об стол. Снова ревет и смотрит на меня. Я, молча, качаю головой.
На третий раз Витус прищуривается, думает, топчется на месте, и садится на четвереньки.
Вагончик был извлечен…
На самом деле, этот ребенок – кладезь всевозможных историй. Магнит для приключений. И столько у меня с ним всего было, и так мы подружились, что сейчас он называет меня, ни больше, ни меньше, – старшим братом.
И это мне невероятно льстит…
|
|
|
В тот памятный вечер, катаясь на детской площадке с горок, мы потеряли в общей сложности пять мобильных телефонов, и узнали об этом многим позже. Казалось бы, вот оно – недвусмысленное предостережение сверху: прекращайте пить и разъезжайтесь по домам. Но нет, душа требовала, а тело жаждало находиться там, где весело и хмельно.
Уже тяжело сложить все паззлы воедино, вставить в хронологическую цепочку те беспорядочные картинки, кои сохранились, но беспощадно и хаотично перемешались в больной от похмелья голове, поэтому я не могу с уверенностью сказать, кто же первый предложил воплотить в жизнь ту глупую, по своей сути, затею. Еще больше не понимаю того, как я безрассудно легко на нее согласился.
В квартире наших друзей-молодоженов, с которыми мы и гуляли тогда, нашлись следы их недавней свадьбы: костюм жениха, туалет невесты, ленты свидетелей и т.д. В них-то мы и решили переодеться. С одной лишь маленькой поправкой: мы поменяли местами жениха с невестой. Ире карандашом нарисовали усы, напялили на нее штаны, рубашку с галстуком и пиджак, а на Митьку – фату и белое платье. А что за свадьба без свидетелей? И вот я уже стою в ультракоротком, не покрывающем даже до конца трусы, цветастом платье с перекинутой на плечо красной лентой. Свидетелем мы сделали Дашу. Оставшиеся люди воплотились в гостей и поздравителей. После чего отправились на улицу.
Думаю, если бы мы брали деньги за каждую просьбу прохожих с нами сфотографироваться, я бы сейчас купил себе новенький ноутбук. К нашей разношерстной компании вскоре приткнулось столько восторженных – то ли нашей шуткой, то ли глупостью – людей, что издалека мы могли походить на весьма реальную свадьбу: с шампанским, с шумом, весельем, фотографированием. Гуляли мы так долго, до темноты, пока не стали от выпитого алкоголя падать с ног. Пришло время, где-то обосноваться до утра. Поэтому мы отправились домой все к тем же супругам.
Вот именно здесь-то веселье как-то само собой оборвалось, ибо у самого коврика под дверью обнаружилось, что ключей от квартиры ни у кого нет. То ли и их потеряли, то ли, захлопнув замок, они просто напросто остались на тумбочке в прихожей, никто уже не помнил. А квартира, к слову, была съемной, но звонить среди ночи хозяйке, ясное дело никто не хотел, поэтому у нас никаких вариантов, кроме как переждать где-то до утра, не было. Все мои вещи, вплоть до кошелька, остались там, за закрытой дверью, а на мне было лишь одно зябкое платьецо.
В очередной раз поправив сползающую с плеча непослушную лямку ризы, я объявил, что собираюсь ехать к другу и выказываю просьбу выдать мне денег на попутку. Все как-то с сомнением на меня посмотрели, однако разумно оценив ситуацию, согласились…
Стоя на обочине дороги и щурясь от света фар, проносящихся мимо автомобилей, я вытянутой рукой ловил машину. Другой же рукой стыдливо прикрывал поднимающееся от ветра платье, при этом как-то нелепо скрещивая ноги и приседая. Уж не знаю, похож ли я был в тот момент на Мэрилин Монро из ее знаменитой сцены, однако вряд ли производил приятное впечатление, так как останавливаться никто явно не собирался.
Но я не отчаивался и, как оказалось, правильно делал, ибо уже минут через десять ко мне подкатил микроавтобус «Фольксваген». Пассажирское окно тут же открылось, и я увидел, как на меня, сдерживая смех, уставилось два парня.
- Залазь назад, - сказал водитель. – Подвезем.
Я тяну на себя отъезжающую в сторону дверь и в освещенном салоне замечаю двух девушек. Сначала мы просто оценивающе смотрим друг на друга, а потом я слышу, как барышни взрываются от дикого хохота. Они смеялись так громко и сильно, что вскоре согнулись пополам, пытаясь сквозь неистовый ржач вдохнуть немного воздуха.
Я гордо залажу в салон и сажусь рядом с брюнеткой. Закидываю ногу на ногу, прикрывая руками причинное место, и называю адрес. Теперь в открытую смеялись и парни. Я понимал, что они хотели мне что-то сказать, но не могли, и, осознавая это, смех их еще более усиливался.
Мои оголенные волосатые ноги явно не смущали брюнетку, а лишь забавляли.
На Арсенальной водитель остановил машину, повернулся ко мне и воскликнул:
- Братан, тля, буду, но я не повезу тебя дальше, пока ты нам не расскажешь, как ты оказался в платье.
- Нет проблем, - отвечаю я. – Купи пива и все расскажу…
Когда я поднялся на этаж, то увидел, что квартира уже открыта, а в дверном проеме стоит и ждет меня мой друг.
Жестом он показывает, чтобы я вел себя тише.
- Мать спит, - шепчет он мне.
Но это оказалось неправдой - едва я попал в прихожую, как из спальни высунулось любопытное лицо. Ну, думаю, капец, что сейчас будет… Ан нет, щурясь от света, мама окинула меня быстрым взглядом и исчезла…
Утром друг выдал мне свои шмотки, в которые я с благодарностью оделся, и повел меня на кухню пить чай. Там уже готовила завтрак, нарезая бутерброды, заботливая мамаша. Она подняла голову и, увидев нас, громко вскрикнула.
- Андрей, - загробным голосом сказала она. – К тебе же ночью девушка приходила. Где она? Откуда здесь Саша?
Здесь уже, впервые за много часов, засмеялся я…
|
|
|
Мой дядя самых честных правил…
…и когда он узнал, что его двадцатилетняя дочь живет не с подругой - как та регулярно утверждала, общаясь с родителями по телефону, - а с неизвестным молодым человеком, воздух вокруг разъяренного отца наэлектризовался до такой степени, что даже вечно игривый Мурзик, считавший своим любимым занятием грызть хозяйские пятки, в панике спрятался от греха подальше в кладовку.
Буря была такой мощной, что ее в равной степени ощутили все, кто хоть как-то был связан с моим дядей. Даже посуда, - и та не избежала сурового наказания от разгоряченного мужчины. И только вечером, когда в квартире целы остались лишь стены, он произнес жене следующее:
- Передай своей дочери, что я ей даю ровно два дня на то, чтобы она меня познакомила с этим ее козлом.
Это был конец. И понимали это все без исключения, ибо из встречи этой не получится ничего хорошего.
Следующим же утром моя кузина и ее «козел», сидя на кухне, морально готовились к смертельному рандеву.
- Сегодня не смей ничего пить, - наставляла молодого человека Света. – А завтра, перед уходом, съешь побольше жирного, так как спаивать тебя мой отец будет нещадно. И если, не дай Бог, ты отрубишься, при этом ляпнув нечто невразумительное, считай мы видимся в последний раз.
И это была истинная правда. Помнится еще давно, когда мы с дядей Колей курили на балконе, он, яро жестикулируя руками, говорил мне, как собирается в будущем знакомиться со своими зятьями (а дочек у него две). Так вот, обязательным условием этих встреч будет неукоснительное распитие алкогольных напитков - только таким способом, считает дядя, можно понять, что за человек сидит перед ним…
В означенный день Света с Кириллом взволнованно позвонили в дверь. Раз, два, три. Когда же она, гремя замком, отворилась, первое что увидели молодые люди, была бутылка коньяка, только потом, чуть позже, обнажилась, державшая ее в воздухе, могучая рука. Затем плечо. Так дядя Коля, по исполинским частям, по мере открывания двери, и представал перед взвинченным Кириллом.
Свету в квартиру отец не пустил: «Не для твоих ушей, доча! Дуй отсюда!», и той покорно, хотя и с неподдельной тревогой, пришлось уйти. С нервно дрожащими руками, бледная и испуганная она отправилась к подруге в гости…
- В армии служил? – выпив очередную стопку, спросил с прищуром дядя Коля.
- Так точно, - отрапортовал Кирилл.
- Дети есть?
- Никак нет?
- А хочешь?
Ну, и в таком духе. Когда коньяк кончился, дядя пробасил: «Ты думаешь это все?», и отправил парня в магазин за водкой.
Пошли расспросы об интимной жизни. Как, мол, предохраняетесь? Покрасневший от стыда Кирилл, начал что-то мямлить… Раздался громкий стук кулака об стол.
- Отставить мычание! – закричал дядя.
…Из кладовки раздалось жалобное скуление Мурзика.
Света не находила себе места. Она сидела у подруги уже четвертый час, а от любимого ни весточки. Странно.
Хотя ничего странного в этом не было, ибо ее любимый в это время, под пьяным, но пристальным взглядом будущего тестя, поднимал двадцати пяти килограммовую гирю. И долго поднимал, пока не прозвучала команда:
- Стоп! Переходим к следующему упражнению. Упор лежа…
Светка не выдержала. Позвонила.
- Алло, папочка. Ну что вы там? Как дела? – как можно милее и ласковее спросила она.
- Ничего, доча, общаемся, - заревел в трубку отец, а потом тише, как бы между прочим, зачастил: - Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…
- Все хорошо?
- Да, все отлично… двадцать один, двадцать два…
- Папа, - что-то заподозрив сказала она. – Чем вы занимаемся?
- Говорю же, общаемся… двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь…
- ПАПА!!! Кирилл что, ОТЖИМАЕТСЯ?!
- Ну да, и видит Бог, если он сейчас, при мне, не отожмется шестьдесят раз, то я вышвырну его взашей… Отбой.
Надо отдать парню должное: он и отжался шестьдесят раз, и подтянулся пятнадцать, и пресс смог покачать и пить наравне.
Руки у Кирилла с непривычки начали неметь, плечи - гореть, живот – ныть, однако он мужественно это скрывал. По-крайней мере, это было легче, чем после третьей бутылки сказать что-то умное. Ему повезло: говорил лишь дядя Коля, так что Кириллу оставалось лишь в тему кивать головой…
В десять вечера знакомство закончилось. Для Светы оно ознаменовалось звонком ненаглядного.
- Ты где? Я сейчас приду.
Светку колотило уже всерьез. Все еще находясь у подруги, она с ненормальным интересом смотрела на входную дверь, в которую вскоре слабо постучали.
То, что стояло на пороге, уже мало напоминало ей любимого. Это был пьяный, усталый, сгорбленный, шатающийся во все стороны парень, который, несмотря ни на что, счастливо и широко улыбался.
- Светка, - блаженно прошептал он. – Все прошло замечательно. Ты слышишь? Я это сделал! Сделал! Свееткаааа!
И он бессознательно рухнул в ее объятия…
март 2011
|
|
|
Я сейчас там, где очень тихо. Тихо и размеренно. А еще снежно. Очень снежно.
Вчера из окна некогда моей детской комнаты видел, как детвора взбиралась на сугроб, разделяющий по всей длине тротуар от мостовой. Откуда он взялся – понятно: проехала очистительная машина, и снег в сторону; вышли дворники на пешеходную дорожку, и снег тоже в край. Получился такой длинный-предлинный, высокий-превысокий (раза в полтора-два – а где и в три выше человека) снежный хребет. И вот местные ребятишки решили залезть на самую его макушку. Но будучи уже на самом пике, когда юные скалолазы выпрямились в горделивой осанке, хрупкая верхушка горки не выдержала, и дети, весело хохоча, покатились вниз. Однако долететь до мостовой у них не получилось, так как свалились они аккурат на крышу припаркованного под ними «пазика», коего с тротуара, ясное дело, видно не было.
Вот вам и сугробы.
А ведь апрель уж почти.
|
|
|
Была у меня в 2005 году такая вот заметка. Опять-таки нашел в кэше Яндекса, ибо сразу была мною удалена.
Он никогда не любил метро. Особенно по утрам – в час-пик. А еще больше – ненавидел всех, кто в нем едет. Часто бывало, что прижатый со всех сторон плохо пахнущими людьми, его накрывала такая волна отчаяния и злости, что ему приходилось закрывать рот рукой, дабы не закричать во всю глотку.
Как же ему сейчас не хватало своего длинного охотничьего ножа. Вспомнив об этом, он на физическом уровне ощутил в своей ладони лакированную и изумительно удобную рукоять. Он сладко зажмурился.
Рядом с ним, почти вплотную, стояла какая-то девушка в белоснежной куртке. Перед его глазами сразу предстала картина, как он втыкает нож в ее живот, видит ее испуганные, ничего непонимающие глаза. Как его жертва пытается дернуться в сторону, но не может - вагон забит до отказа. Она хочет закричать, но из горла ее раздается лишь сдавленное хрипение.
Еще миг, и нож, полуразмахом снизу вверх, бьет ее аккурат между ног, проходит сквозь гениталии, разрывая его стенки, и входит в девушку по самую рукоять…Тело медленно начинает оседать, и он вынужден его подхватить свободной рукой. Последний удар попадает печень.
Он видит, как изо рта девушки, булькая, вытекает багровая кровь, раздуваясь у нижней губы в крохотные пузырьки.
Что есть блаженство?
Его станция. На выход. Видение улетучилось.
Переходя на другую ветку, помог какой-то измученной бабке дотащить баул, и не выслушивая благодарных речей, двинулся дальше.
Через двадцать минут он был уже в офисе. Началась рутина.
Вечером, по дороге домой, купил жене цветы (давно он что-то этого не делал), а своей двухлетней дочурке - мягкую игрушку.
Он шел и мечтал о вкусном ужине и теплой постели.
|
|
|
Я просыпаюсь уже стоя в ванной. Начался новый день.
На платформе в метро вновь вижу высокого, широкоплечего мужика. Его трудно не заметить. В толпе народа он кажется таким исполинским и массивным, что окружающие его люди ненароком отодвигаются – такой детина толкнет и не заметит. А еще он носит весьма примечательные очки, такие же, как он: огромные. Знаете, есть такие очки с внушительной роговой оправой? Смотришь на них и тут же вспоминаешь совок - потрепанные, кое-где заклеенные скотчем. Ну и, конечно же, линзы. Его линзы – это то, что замечаешь в первую очередь. Они толщиной с палец, не меньше, отчего глаза его кажутся настолько непропорциональными голове, что я окрестил его жабой.
Сегодня он как обычно расталкивает пассажиров, стараясь первым зайти, в только что открывшиеся двери поезд а. Это привычная для него манера. Помню, как однажды в вагоне было одно свободное место, и к нему с разных сторон двинулись двое – этот мужчина и пожилая женщина. Очутились они там одновременно. Уже в самом конце женщина остановилась, ожидая, что молодой человек поднимет голову, увидит, кто перед ним стоит, и уступит место, однако он бесцеремонно отталкивает ее в сторону и нервно усаживается на сидение. Женщина, потирая, ушибленное плечо, пытается сказать что-то резкое, возмущенное, но тот уже достал из кармана потертую книжицу в мягкой обложке и открыл ее в том месте, где торчала замасленная закладка.
В этот раз он вновь, первым ворвавшись в вагон, нашел, куда примостить свою пятую точку. Над ним молча, пытаясь дотянуться рукой до верхнего поручня, стоит какой-то дедушка. Я нахожусь рядом и наблюдаю за тем, как очкарик, уткнувшись в книжку, самозабвенно читает, ничего не замечая вокруг. Настроение мое испортилось.
Но чудо все-таки произошло. На одной из станций мужчина таки поднимает голову. Я вижу в его глазах сожаление, мол, ну какого черта здесь делает этот старикашка? Внутри него происходит борьба. Борьба между эгоизмом и моралью, человечностью. Он пытается вновь продолжить читать, но что-то, что крепко засело в его сознании, не дает ему это сделать. Он снова поднимает голову. Думает и, наконец, решается. Встает. И пусть не совсем вежливо и учтиво, несколько хмуро и угрюмо, однако жестами указывает старичку на освободившееся место. А тот, в свою очередь, благодарит его, прижимает руку к груди и чуть не плачет… И я тоже. Точнее мне так легко становится на душе, так светло…
Я прихожу на работу и ровно в девять утра получаю привычную смс-ку. Я знаю, что ее написала мне она – странная, загадочная девушка, кою я никогда не видел, но каждый день на протяжении полугода, аккурат в девять часов, я читаю от нее сообщения.
Помню наше с ней знакомство. Это был звонок. От нее. Я долго не понимал, с кем я разговариваю, и чего от меня хочет это чистый и приятный женский голос. Сделал вид, что узнал, с кем общаюсь. Я всегда так делаю, чтобы не обидеть собеседника – говорю, что узнал – и потом по ходу разговора догадываюсь, кто же там на конце провода. Она что-то частила, звонко смеялась, пока я не решился и не спросил ее: «Кто же ты?»
- Ты не испугаешься меня, если расскажу правду? Ты тогда стоял у метро. Ежился от моросящего дождя. Ждал кого-то. Много курил, смотрел на часы. А я стояла рядом, тоже кое-кого дожидалась. Смотрела на твою пританцовывающую фигуру, и мне почему-то так стало тебя жалко. Не знаю из-за чего. Просто стало и все. А еще мне очень не хотелось, чтобы ты ушел. Вот ты стоишь, и раз – тебя нет. Мне подумалось, что я не должна тебя отпускать, что мне очень спокойно, когда ты рядом. Ты не подумай, я не влюбилась в тебя, это что-то другое. А потом ты подошел к терминалу и стал пополнять счет на телефоне. В это время мимо проезжала какая-то грузовая машина. И она так громко зарычала, издала такой оглушительный звук, что я невольно обернулась в ее сторону. И провожала ее взглядом, пока та не исчезла за поворотом. А когда я вновь стояла лицом к терминалу – тебя там уже не было. Лишь одиноко торчала из прорези автомата, забытая тобой квитанция. Я ее вытащила, а на ней был твой номер…
Она мне предлагала встретиться, сходить куда-нибудь. Я отшучивался, мол, ты смахиваешь на маньячку, и я тебя боюсь. И никуда я с тобой не пойду. Она обиделась и сказала, что я все равно передумаю, что она возьмет меня измором.
И вот каждый день я получаю от нее утренний анекдот в виде смс-ки. И никак мы с ней не встретимся. Все не до этого…
Я сижу на работе и понимаю, что она мне надоела. Надоело не то, чем я занимаюсь, а само место. Надо что-то менять…
Иду домой, а во дворе, как обычно, не горит ни один фонарь. Из-за угла ко мне подваливают двое местных гопников. Они опять меня не узнали. Дай, говорят, пару рубасов. И при этом синхронно крутят на пальцах какие-то металлические цепочки. Я молча вываливаю им всю свою мелочь. Я давно их помню, еще детьми. И уверен, что за этой своей тупой и побитой маской дворовых бандитов, они иные.
Например, я знаю, что один из них, тот, что повыше, подобрал с улицы маленького котенка, жалобно мяукавшего под мокрым снегом, и принес домой. Но тут оказалось, что у его матери на котов аллергия…
Я помню, как этот парень потом бегал и обвешивал фонарные столбы объявлениями, в которых умолял «хорошие руки» взять себе котенка. Но номер телефона в них он указал не свой – это бы сильно ударило по его авторитету – а мамин, хотя судя по глупым ошибкам в тексте, писал объявления именно он.
Его друг, сбитый и лысый гопник, тоже в душе добрый и сердечный. Однажды отбивал какую-то девушку от пьяных отморозков. Потом две недели лежал в больнице со сломанными ребрами. Я знаком с той девушкой - она носила ему в палату супчики и фрукты, а после того, как он с прожорливым аппетитом все это съедал, плакала у него на плече, в то время как он тихо корчился от боли, и неловкими движениями гладил ее по волосам, пытаясь успокоить…
Я захожу домой, и силы меня оставляют. Брожу по квартире, как сомнамбула, пока не оказываюсь в кровати.
Все, пора спать.
Дальше будет новый день.
|
|
|
Ей двадцать пять, и она уже устала от жизни. Она страдает без особых на то причин и оснований.
Я смотрю на нее, и мне становится неприятно. Многие страдают разнообразными расстройствами, но лишь некоторые могут превратить болезнь в способ существования.
Для нее весь мир охвачен безумием, и это безумие тут же становится в ранг с нормой. А самой нормы для нее уже давно не существует - как не существует волшебства, – это было бы чудом.
- Ты сумасшедшая, - сказал я ей однажды, когда она молча сидела у окна своей комнаты и дикими, отчаявшимися глазами глядела на улицу.
- Нет, - тихо ответила мне она, медленно качая головой. – Когда я думаю, что начинаю сходить с ума, тут же вспоминаю, что весь мир нереален, как и нереально все то, что меня окружает. Все это мираж… А ты всегда называешь людей умалишенными, когда их не понимаешь?
- Нет, Маша. Возможно, я сам чокнутый, раз каждый день хожу на работу и оплачиваю нескончаемые кредиты.
Она не улыбнулась. А я всерьез задумался над ее словами. Она абсолютно уверена в том, что здорова, однако этой самой уверенности мало, ибо если кроме нее ее никто не разделяет, это очень смахивает на шизофрению.
А еще мне пришло в голову, что можно просто купаться в лужах слез, пролитыми философами о психопатии нашего бытия. Мол, весь мир – это лишь госпиталь неизлечимых больных, и что он состоит из одних лишь придурков, а сумасшедшие дома - приют для тех, кто не способен жить в нашей сумасшедшей среде. Можно играть словами сколько угодно, однако, то мировоззрение, сформировавшееся в сознании Марии, надо было искоренять.
Однажды я у нее спросил, верит ли она в Бога, на что она лишь скорчила досадливую мину.
- Нет.
- А почему?
- Потому что в мире столько безрассудства…
- Маша, но ведь надо уметь прощать.
- Простить Бога? – она непонимающе на меня посмотрела.
Я утвердительно кивнул головой.
- Бога простит только тот факт, что его не существует.
- Не богохульствуй. Господь ведь не может властвовать над людьми, он может их лишь изменить. И для этого миру надо просто захотеть…
- Нет, - перебила меня она. - Людей меняет вера, а не Бог…
И я не смог с ней не согласиться.
Сейчас, вспоминая наши с ней разговоры, я начинаю ощущать некий дымок абсурда, легким маревом витающий в моем сознании. Слушая Машу, я невольно подчиняюсь ее логике – возможно, спорной и ложной, - однако напрочь мной неопровержимой. И весь нонсенс состоит в том, что ее безумная софистика становится для меня более или менее нормальным явлением. Настоящим. Реальным. Истинным. Однозначным.
|
|
|
В том самом месте, где сейчас ворчливой толпой продвигается вереница вечно спешащих людей, там, где раньше была тихая периферия размеренной жизни столицы, - стоял крохотный аптечный ларек. Стоял давно, еще когда под землей не гремели рельсами и рыком раскатистого эха поезда метрополитена. Некоторые местные жители его помнят: обрешеченный, блестящий, бело-синего цвета, с невесть откуда взявшейся на крыше спутниковой тарелкой.
- Злачное было место, - скажут бабушки из ближнего двора.
- Притон наркоманов, - смачно сплюнув, процедят сквозь зубы продавцы продовольственных раскладок, расположенных по соседству.
Но вы не верьте сему пустословию. Эти мнения ошибочны.
В том аптечном ларьке работала Аннушка - худенькая девушка двадцати пяти лет с вечно сухими, колкими каштановыми волосами, стыдливо тянувшимися к костлявым плечам. На ее лице вечно выскакивали предательские прыщики, которые она так люто ненавидела, что в очередной раз, заметив их на лице, Аннушка была готова расплакаться. Ну, что за несправедливость? Белый халат висел на ней мешком (и это после того, как три раза подшивался!), отчего ее бэйджик, прикрепленный к груди, неряшливо свешивался на бок. Аннушка знала, что выглядит весьма аляповато и безвкусно, и поэтому искренне, всей душой хотела это исправить…
Была у нее одна гордость – ее ногти: длинные, крепкие, а главное – настоящие, ее собственные! Как она любила делать маникюр! Рисовать на ногтях цветочки, спиральки, тонкие и миниатюрные рисунки. Поскольку окошко в ларьке располагалось невысоко, то покупатели, сквозь заставленное медикаментами стекло, – в отличие от Аннушки, которая знала небольшую щелку между тюбиками с мазью, - не могли видеть ее лица, но зато имели возможность в полной мере оценить руки, которыми она так ловко упаковывает лекарства в целлофановый пакетик, и умопомрачительный маникюр.
Однажды в декабре, когда на улице было серо и мрачно, а на душе тоскливо и грустно, к ней в окошко постучался приветливый молодой человек.
- Здравствуйте, девушка, - бодро, но с надрывом в голосе, произнес он в открывшуюся дверцу. – Дайте, пожалуйста, что-нибудь...
И не успев договорить, он зашелся в долгом приступе мокрого кашля. Аннушка сочувственно взглянула сквозь выше описанную щель, образовавшуюся между мазями, и всмотрелась в водянистые глаза покупателя. Она удивилась, насколько они были полны отчаяния. Но отчаяния иного, не такого, которое приходит к людям в безнадежность. Его глаза по-прежнему боролись, они не были сломлены, они просто устали.
- Вам, наверное, от кашля что-то надо, да? – все еще не показывая своего лица, нежно спросила Аннушка.
- Да, - хрипло, но энергично ответил ей молодой человек…
Через день он пришел вновь. Бледный, с синяками под глазами, вспотевший, несмотря на минусовую температуру. Он молча постоял несколько минут перед ларьком, пытаясь сосредоточиться, и, наконец, тихо проговорил:
- Добрый день. Девушка, я пару дней назад брал у вас лекарство от кашля. Оно не помогает. Дайте, пожалуйста, другое.
И что-то в его голосе было такое одинокое, обнадеживающее, искреннее, доброе, что Аннушка, поддавшись благородным порывам, сама того не замечая, склонилась к оконцу и, заглянув в его светлые, почти прозрачные глаза, доверительным, однако укоряющим тоном вымолвила:
- Вам бы к врачу…
- Не могу, - молодой человек стал бешено крутить голову в разные стороны. – Никак не могу. Работа.
- Но как же. Как же я вам подберу лекарство, не зная рекомендаций от врача? – Аннушка неуверенно пыталась настоять на своем.
- Девушка, просто дайте мне средство от кашля, - немного раздражаясь, ответил он.
Тяжело вздохнув, Аннушка ему уступила.
В эту ночь она плохо спала. Будучи эмоциональной и легко восприимчивой девушкой, она сильно переживала за того незнакомого ей, больного мужчину. Беспокойно проворочавшись до утра, она твердо решила в следующий раз уговорить его на посещение врача.
Неделю спустя он был совсем плох. Он шел, сгорбившись, грузно волоча за собой ноги и неотрывно держа правую руку у рта. Кашель не прекращался ни на минуту. Уже стоя у аптеки и потянувшись к ее окошку, очередной приступ заставил его согнуться пополам.
Через пару минут, успокоившись, он кивком головы поприветствовал Аннушку.
- Вы сегодня прекрасно выглядите, - со слабой улыбкой сказал он ей.
Еще бы, недавно она вновь подшила свой белый халатик, избавилась, наконец, от ненавистных прыщиков, и вообще, сходила к парикмахеру, и теперь ее редкие, сухие волосы не так явно бросались в глаза.
- Спасибо, - улыбнулась Аннушка в ответ.
- Мне лекарство бы, - он виновато развел свободную левую руку в сторону.
- А вы у врача были?
- Нет.
- Тогда я вам ничего не отпущу, - твердо сказала Аннушка.
- Как? – удивился молодой человек и вновь закашлялся.
- А вот так. Вам надо к врачу, и точка.
- Но вы же не можете, вот так вот, ни с чего, не продать мне таблетки?
- Могу. Это вам не магазин одежды.
- То есть не продадите?
- Нет. Что это за работа такая, что вы врача посетить не можете?
- Ну и ладно, - раздраженно проговорил он, согнувшись пополам. – Я…кхе-кхе-ххе… куплю в другом месте.
Он попытался сделать шаг и едва не упал, вовремя схватившись за решетку ларька. Постояв так немного и, оттолкнувшись рукой от аптечного пункта, он заковылял обратно, в ту сторону, откуда пришел.
В это время стена нерушимой непоколебимости Аннушки весьма заметно дала трещину. И чем дольше она смотрела в спину больному мужчине, тем шире и длиннее становилась эта трещина.
«И ведь не пойдет он ни к какому врачу, - бессильно подумала Аннушка. – Не пойдет», - повторила про себя.
И тут она сдалась.
- Молодой человек, - до сипоты закричала она, высунув голову из оконца. – Ну куда же вы? Постойте.
Упаковывая заказанные препараты в пакет, Аннушка, воровато взглянув на мужчину, исподтишка положила туда еще и горчичники со «Звездочкой»…
Больше она его не видела. Ни через день, ни через два, ни через неделю, ни через две. Он пропал, как будто его никогда и не бывало. Испарился вместе со своей болезнью и надрывным кашлем, со своими водянистыми глазами и обреченностью, сутулым силуэтом и подкашивающимися ногами.
Он исчез, и из-за этого Аннушка не находила себе места. Ей снились кошмары, будто видит она, идя домой с работы, под каким-то забором навзничь лежащее тело. Оно тяжело, точно бы придавленное бетонной плитой, шевелится, и устало, беспомощно пытается откашляться, но кашель этот полностью присвоил себе смирившееся существо, которое никак не возжелает отпустить, при этом неумолимо мучая его и душа.
Аннушка безжалостно себя корила за то, что не настояла, не убедила нуждающегося в помощи человека, не направила его к тем людям, которые помощь эту ему бы предоставили.
Ах, если бы она его только увидела, если бы он вновь прошел мимо ее ларька, она бы уж непременно все исправила, никуда б от себя не пустила. Если что, сама бы его выходила, вылечила. Ах, если бы… Бедный, бедный мой больной человек…
С этими мыслями Аннушка жила долго. В конце февраля аптечному пункту был вынесен приговор: «На снос». Через несколько недель от него не осталось даже фундамента.
Когда снег начал таять, а солнце надолго уже прятаться не собиралось, она, наконец, его повстречала. Встреча была предрешена обстоятельствами. У них была одна дорога. Он твердо стоял на ногах, щурясь от яркого дневного света, и, решительно жестикулируя руками, с кем-то весело общался. И в каждом его движении было столько жизни, столько неподкупной любви к самому существованию, что Аннушка слегка растерялась. Она смотрела на его лучезарное лицо и, вспоминая сутулую, кашляющую фигуру, не верила своим глазам. Он жив. Жив! Он радуется, смеется. И в этом нет ни капли вымученности, только неприкрытая искренность…
И тут вдруг, совершенно неожиданно, Аннушку накрыла волна горестного разочарования. И не потому, что он был здоров, - нет, это не может быть плохой новостью, - а потому что уже нет того человека; того, кто нуждался в заботе и ухаживании, ласке и внимании; того, кого было всем сердцем жаль, кому необходима была помощь. И, наконец, того, кто так крепко отпечатался в сознании Аннушки… И так от этого стало пусто на душе, так плохо и скверно, что хоть волком вой.
Она проходила мимо него быстрым шагом. Низко опустив голову. Однако он ее узнал. Весело крикнув слова приветствия, он замахал ей рукой. И в тот момент, когда он, было, уже устремился к ней наперерез, Аннушка сдержанно подняла голову и вежливо кивнула. После чего резко ускорила шаг и через мгновение скрылась в подземном переходе.
А он стоял и непонимающе, недоуменно смотрел в то место, где еще секунду назад была она: девушка, спасшая ему жизнь.
|
|
|
Жила-была девочка... Сама виновата.
Я посчитал. Вышло маленькое, юбилейное число – 5. Именно столько раз я был очевидцем самоубийств. Хотя если быть честным, то все-таки четыре: впервые я отвернулся, когда увидел летящее тело с крыши высокоэтажки. Удивительно, вроде находился на приличном расстоянии, а тошнотворный хруст ломающихся и стирающихся в порошок костей, услышал замечательно отчетливо. Гадко было на душе. Мерзко… А потом ничего, свыкся. Даже одно время сокрушался, что не успел заснять сей глупый и, и по своей сути, жалкий процесс суицида.
Дареному коню в жопу не смотрят.
Подарил розы. Сказала: «Фе, как банально». Вручил васильки, ответила, сморщив нос: «Э-э, как провинциально». Засыпал тюльпанами, кричала: «Как пафосно». Поставил ей на подоконник горшочек с орхидеями, фыркнула: «Тоже мне аристократ». Тогда я протянул ей ромашки и сказал: «Пошла-ка ты в жопу».
Хорошо ли тебе девица, хорошо ли тебе с красного?
Вроде приличная была, воспитанная. Это уже потом я понял, что ей пить нельзя. Выпьет, значит, и сразу проблемы с ногами.
- Что, подкашиваются?
- Нет, раздвигаются.
Последний раз я квасил с ней в кругу офицеров на 23 февраля. Так вот, фраза: «Ах, как хорошо быть подполковником... да и под лейтенантом тоже», - превосходно подошла ей в тот день. Все, бля. Руки есть — и девушки не надо.
|
|
|
Мне приснился сон…
Я лежу в закрытом, щелястом гробу. Точнее там лежат мои бренные, отмучавшиеся и разорванные останки, а сам я ничего – все вижу и все слышу. Кто говорил, что души не существует?
Над свежевырытой могилой стоят лишь несколько человек в военной форме и с автоматами наперевес, да и то мне совершенно незнакомые. Тяжело курят и поеживаются от промозглого ветра. Нетерпеливо ждут, когда же меня, наконец, опустят в яму.
Суки, думаю я про себя, хоть бы сделали вид, что сожалеют о моей кончине, сокрушаются. Ан нет - все им нипочем, воякам желтомордым.
Когда вдалеке загораются фонари, подходят двое кладбищенских служащих. Ловкими и быстрыми движениями забивают крышку гроба и опускают меня, преставившегося, в землю. Солдаты берут пригоршни песка с черноземом и кидают вниз. Еще минута и у моей могилы остаются лишь раскрасневшиеся мужики, монотонно закапывающие яму.
Я начинаю судорожно вспоминать, что же произошло. Как так получилось, что я стал кормом для насекомых? Память возвращалась по кусочках, по кадрам…
--------
- Коля, блять, - кричу я до сипоты. – Патроны! Патроны давай. Ты что, гондон, оглох, что ли?
Я оборачиваюсь в сторону и дергаю за бушлат сослуживца. Его тело безвольно поддается моим движениям руки. Тогда я понял, что Коля не просто оглох, но и весьма мертв.
Как, мать его, это вышло? Вчера вечером мы вернулись «домой» после зачистки. Были потери. Мы вытащили из загашника водку и поминали. Напились. Точно. Нажрались, как скоты. Все поголовно. Вот почему не сработала ни одна растяжка, ни одна мина. Никто не встретил «духов» пулеметным огнем. Если бы кому-то из наших не приспичило поссать среди ночи, то всех бы просто перерезали, как на забое…
Я бегу по степи. Куда, не знаю. Я ранен. По штанам течет что-то теплое и липкое. Вижу у просеки заброшенную одноэтажку. Неужели брежу? Какого черта она здесь делает? Взбегаю по пролетке, из последних сил забираюсь на крышу. Ложусь на спину. Тяжело дышу. Тут же рядом раздается сухой треск АК-74, слышно, как пули со свистом врезаются в бетонный парапет крыши.
На выстрелы не отвечаю. Не осталось ни одного патрона. Доносится еще одна очередь. Штукатурка сыплется мне на лицо.
- Выходи, - различаю снизу крик. – Или закидаю сейчас гранатами.
Говор чистый. Без акцента. Неужели и вправду брежу?
Но на всякий случай отвечаю.
- Это свои…
- Вылазь, говорю, - не поверил, значит.
- А ты кто? - спрашиваю у него я.
- Я Коля.
- Так вот, Коля, что я тебе скажу. Тебя убили. Слышишь меня? Ты мертв, Коля.
- Сплюнь, мудила, - зло прошептали снизу. А потом уже другим голосом. – Не дури парень. Слазь. Наши в полукилометре отсюда. А мы из развед-группы.
Это было похоже на правду.
- А сколько вас?
- Какая тебе разница?..
Мою рану на скорую руку перевязали, а самого меня тащил на плече какой-то боец. Все-таки крепкие эти ребята из разведки.
- Ты откуда, - шепотом спрашивают меня. Мы шли по размытой от дождя дороге.
- С 4-го БП, - неопределенно ответил я. Рассказывать о том, как я сюда попал, не хотелось. Стыдно. Стыдно, сука.
- Хорошо, - сказал кто-то понимающе. – Дойдем до базы, и все расскажешь.
Но дойти мы не успели…
Это был мой «хвост». «Духи», подобно хищникам, почувствовавшим раненную, затравленную жертву, в слепой жажде крови, устремились в погоню.
Себя мне жалко не было, а вот ребят… Отстреливались мы недолго. Укрыться было негде. Мы лежали на обочине, не поднимая головы. Долбили так, что нельзя было пошевелиться.
Последнее, что я услышал, это глухой шлепок «подствольника» с той стороны, где, не умолкая, кричали «Аллах-Акбар».
-------------
Я всматриваюсь в спины уходящих с кладбища вояк, и в одном из них узнаю того самого, тащившего меня на плече, бойца. Значит, они выжили. Значит, им повезло!
|
|
|
В тот вечер мне было весело, хотя, по сути, приятного в нем было мало. Тогда я гостил у Вовки, старого друга…
Так получилось, что меня отправили в командировку в тот самый город, где живет Вова. Мы с ним не виделись лет пять. Когда я предупреждал его по телефону, что буду в его краях по работе, он категорически отказался, чтобы я останавливался в гостинице. Жить эти три дня я буду у него дома, и по-другому быть никак не может.
- Я тебе, засранец, не прощу, - твердо заявил он мне, - если ты пренебрежешь моим гостеприимством.
Обижать друга не хотелось, а вот проигнорировать его радушие - желал всей душой. Нет, ну в самом деле, женился парень, дочка четырех годков… только меня ему еще не хватало.
Ночью мы сидели на кухне, пили коньяк, который заботливо подливала нам в бокалы жена Вовы, вспоминали прошлое, смеялись до упада… Неловкости я не ощущал, было видно, что своим присутствием совершенно не напрягаю хозяев…
Вдруг дверь на кухню открывается, и на пороге показывается заспанная Ниночка – дочка супругов – она потирает маленькими ладошками глазки и тоненьким голоском произносит: «Хачу пиць». Пока мама наливала ей в кружку с Микки-Маусом воду, я заметил, как помрачнел Володя. Его мутный от алкоголя взгляд брезгливо, несколько даже гадливо уставился на дочь.
«О-оу, - подумал я. – А здесь не все так просто».
Однако спрашивать ничего не стал.
Удивительно, как можно не любить собственного ребенка? Я даже в душе разочаровался в Вовке.
Но, зайдя на следующий день в комнату Ниночки, понял, что ошибся в друге. Комната была вся завалена игрушками, детскими книжками, раскрасками, куклами и т.д. Просто с ума сойти – все ярко пестрело, переливалось, по полу раскиданы плюшевые мишки, зайчики и панды.
- Откуда у тебя столько игрушек? – спросил я у девочки.
- Папа подарил, - довольно ответила она…
Последний, третий вечер мы проводили с Вовой особенно тепло и по-дружески. Жена его спала за стенкой, по радио тихо играла музыка, на столе стояла бутылка водки…
И я не удержался. Осведомился:
- Вован, ты меня прости, конечно, может, я не в свое дело лезу, но я не смог не заметить, что ты как-то неприязненно смотришь на свою дочь. Или я не прав?
После моих слов добродушный настрой товарища мгновенно испарился. Он закурил, медленно выпустил белоснежный сноп дыма и заговорил.
- Саня, я не хочу, чтобы ты так думал. Поверь мне, я ее очень-очень люблю. Да, я люблю свою девочку так, что не представляю без нее своей жизни.
Я вспомнил комнату Ниночки.
- Но тогда почему?.. – непонимающе начал я…
- Ты же ее видел, - перебил меня Вова. – Видел ее лицо. Она же страшненькая, некрасивая, моя ласточка. И во всем виноват я. Видел ее нос? Это от меня ей досталось. Но я мужчина, и мне он идет, а она девочка… И ладно еще, она маленькая. Не понимает ничего, а когда вырастит, и ее в школе будут дразнить мальчишки Бабой-Ягой? Саня, а как я ее замуж выдам? Мне по ночам снится, что я откладываю всю жизнь деньги, и когда Ниночки исполняется двадцать два года, я подкупаю за огромную сумму какого-то молодого человека, дабы он подвел под венец мою доченьку. Господи, да она подрастет и сама меня проклинать начнет! Вот знаешь, решая, заводить ли нам с женой ребенка или нет, мы взвесили с ней все «за» и «против», обсудили все нюансы… а вот про мой нос не подумали…
И Вова расстроено засопел.
А я сдерживал себя, чтобы не рассмеяться. Вот почему он так балует дочку, рад любым ее капризам…
Однако никакая Ниночка не страшная, напротив, очень даже хорошенькая, а нос… ну мало ли. Может, вырастит, еще краше станет. Тоже мне нашел повод для душевных терзаний. Но вслух сказать я ничего не успел. Друг настолько захмелел, что пришлось тащить его до дивана…
|
|
|
А Ванька-то что? Дурак-дураком. Что ежели стрелять не могешь, зачем за сие хвататься? Берет он, значит, лук в свои небеленые ручища, прилаживает стрелу каленую, тетиву перекрученную натягивает. Взметнулась со свистом стрела и скрылась за лесом густым. Искали долго ее в дебрях, болотах. Намучились холопы, устали, уж и плюнуть на все хотели, пока давеча не нашлась горемычная. Проткнул наконечник бронзовый жабу какую-то.
Квакушка большая, толстая. Кровища рядом немеряно. Пока из мертвечины древко вытаскивали, все внутренности и наружу. Прямо на холены сапожки Царя-батюшки. Раздосадовались они за обувку заморскую, брезгливо ноженьками дернули с высоты своей, да не очистились.
- Ну, - говорит Царь Ваньке. – Эт жена твоя благоверная. Бери ее, Иван, да не горюй. Коли ее стрела заговоренная выбрала, так это и есть судьба-судьбинушка твоя.
А сами в бородку свою аккурат стриженную смеются, глаза блестят, ухмыляются.
Берет Дурак трупик в ладощи грубые и в царски покои ведет. Венчаться стало быть.
Плачет Иванушка ночью в простынь басурманскую, слезы льет крокодильи. Смотрит на жабу дохлую подле себя и еще пуще завывает. Что за рок такой несчастный?
Вдруг слышит движенье сбоку. Изначивается Ванька с сторону, глядь, а лягушка девушкой обернулась. Мертвой. Хотя нет – глазища свои стеклянные открыла, головушку к персам обнаженным прижала, спину горбом выгнула и слово молвить возымела.
- Не унывай, Иван, родимый, - говорит устами своими синими. – Женой хорошей тебе я буду. Так-то деток нарожаю. Воспитывать их буду сызмальства.
Онемел Ванюша, только руками махает, мол, сгинь нечиста сила. Да куда там. Покойная уходить не собирается. Подходит к Дураку уверенно. Соития желает. И прямо непременно. Гладит живот свой стрелою простреленный.
- Иди ко мне любимый.
Схватил Ванька подушку и запустил ею в мертвечину. А той что? Улыбнулась лишь криво и дальше – вперед.
Не смог убежать Иван, ноги онемели. Лишь рот раскрыл испуга. Даже покреститься не успел. Схватила его черна девица и под собою уложила…
Родились у них деточки вскоре. Выводок целый. То ли девочки, а то ли нет. Все синие, как на подбор и холодные. Словоблудливые. Стервы, одним словом…
Не найти мне более достойного описания истории возникновения на свет большинства из моих бывших…
|
|
|
О люди, о нравы.
Не поймешь, не разберешься. Что нужно нынешним женщинам? На какие идти хитросплетения и интриги, дабы расположить их к себе? Мораль, устои, правила, нарочито-фантомная нравственность. Тьфу ты… На свиданиях чувствуешь себя, как на допросе в НКВД. Порой подвергаешься такому детальному разбору со стороны девушки, что хоть волком вой. В душу, мать их, лезут.
Э-как было в «Войне и мире»…
Франт и повеса – Анатоль Курагин, пытается влюбить в себя Наташу Ростову. Его действия? Князь нашептывает графине, как ею очарован. Мол, влюбился в ту же секунду, как первый раз увидел Вас. Жить не могу, есть не могу, спать не могу. Затем имитирует попытку самоубийства, и все, - Ростова сломлена. Фактически ни разу с князем не общаясь, не узнав его хорошенько, она готова бросить все, поставить на карту свою честь, опозорить семью, забыть своего нареченного Болконского, который храбро защищает свою Родину от тирана Наполеона, и бежать с Курагином за границу.
Вот оно. Без лишних прелюдий, без мыслей: «А сколько у него денег, какая у него семья и т.д.»
То, что происходит сейчас, сродни игре, коя меня невероятно бесит.
|
|
|
|
|
|
Январь | | | | | | | | 1 | |
2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | |
9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | |
16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | |
23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | |
30 | 31 |
|
|
| |
|
Комментариев 1
mosik в друзья